…У Павлушка кожа хоть и жирная, но чутко реагирует на тепло и холод: сразу почувствовал, что солнце опустилось низко, не греет и… очнулся. Что-то мерещилось ему в полудреме, что-то такое, чего и осмыслить-то невозможно. Словно какое-то незнакомое племя совершало свой ритуал — исполняло погребальный танец вокруг жертвы. А жертва эта — на длинной-предлинной веревке с петлей на шее. А веревка прикреплена к кругляку, похожему на колодезный коловорот. А коловорот все крутится и крутится. Веревка наматывается и наматывается. Еще несколько витков — и останутся только петля да шея…
К чему бы это? Какой хоть день-то нынче? Четверг? Глупый сон… Восстановил в памяти по порядку, что сегодня сделано. Принял три двора, магеровское кладбище… Под вечер неожиданно потянуло к той полнотелой девке (Людка? Любка?) — у Павлушка короткая память на людей, он их легко забывает. Да и об этом ли думать санитару? Его дело известное… Людка или Любка? Наверное, что-нибудь наобещал, как всегда. Чтобы поиграть девичьим сердцем… Ради удовольствия, скоропреходящего, кратковременного удовольствия. И искренне думал, что она не будет страдать…
Он вылез из копанки. Растер полотенцем грудь. Потом ноги, руки. Оделся. Постоял, словно прислушиваясь к себе. Нигде не болит, ничто его не радует, ничего не хочется.
…Дядько Тодось был хорошо знаком с отцом Павлушка, токовым Ливоном.
Он так осунулся, что невозможно было узнать. Только глаза блестели, и при ходьбе тяжело дышал, будто конь, везущий поклажу. Может быть, там в городе, сразу и умер бы; хорошо, что перебрался в село. Здесь он жил в единении со всем живым — с водорослями и ряской, с роскошной, в расцвете сил липой, что уже не один год гудит за хатой густым своим сладким гудом, а летом, как обсядут ее пчелы, все листья на ней шевелятся; с лебедой — пусть свинячьим, противным, но сочным растением (гляди — поднялась выше завалинки, как ни выкашивай, не выведешь, не спровадишь от хаты); с голозадыми цыплятами, которые уже не помещаются под наседкой; с весенними лягушками и соловьями — слушаешь их концерты, слушаешь, будто позывные из твоей молодости; даже с тем удушливым аммиачным запахом лошадиного навоза — во-он лежит жаркой кучей, дожидается, пока всюду поспевающие молодицы не вывезут его еще по февральской метели в парники, расстелют под просеянную землю, а потом высадят новую рассаду и закроют ее стеклами: пусть притягивают солнечные лучи, пусть быстрее растут овощи…
Да, наверное, помер бы Тодось через неделю-другую, если б не жил на земле. А так на берегу реки, на утренних да вечерних росах, чьи звездочки, как цветы, рассыпаны в траве, среди кузнечиков, которые так и выскакивают из-под ног, когда идешь к корове… И постепенно пришел в себя человек, даже горбится меньше, дышит свободнее. Килинка — женщины посоветовали — обкладывала его свежим салом, да не помогло, только зря потратились. Вот сегодня пошла в Самуськов закут — может, там, у Сулы, нарвет травы целебной, вернее сказать, корешков этой травы. Настоит ее и будет натирать Тодосю его больную спину.
«Оттого, верно, и искривлена у него спина, — нередко сокрушается на людях Килина, — что берется Тодось за любую работу, трудится как вол». А когда они остаются вдвоем и его мучает бессонница, и он, примостившись на деревянном обрубке перед печкой, смотрит, как тлеют угли, как бушует пламя под челюстями, или если выдастся свободный вечер и они сядут на лавке близко-близко друг к другу, и, забыв обо всем, молчат и молчат, погрузившись в свои думы, — тогда она осторожно касается рук Тодося. Шепотом приговаривает что-то и как будто всхлипывает. Работал ты, дескать, так, точно у нас детей целая куча. А ведь ни к славе не рвался, ни заработков каких-то особенных не желал. Но хоть тебе кол на голове теши, а без работы не мог усидеть ни минуты. Уголь долбил — дни так и мелькали. Старался, не щадил себя до самого того жуткого дня…
Случилось с ним это еще в молодости, когда они с женой добывали уголь. Люди уезжали из сел на шахты, поехали и они: он жил раньше у Буга, она — у Сулы. И мир повидать хотелось, и заработать, чтобы одеться по-людски, не все же ходить в заплатах… А потолок в забое у Тодося не выдержал… Увидели под каской голову — так и обнаружили, раскидали камни. Из больницы вышел — еле держался на ногах. Хотел было руки на себя наложить, да перетерпела душа.
Бросила тогда Килина все на свете, пошла в мужской барак, увела Тодося с его новеньким костылем и — в свое село. Была у нее отцовская хатенка, отбила молотком дубовые палки, крест-накрест закрывавшие окна, вставила стекла, обмазала стены — все в подтеках были… Обложили они на зиму углы сухой листвой, соседка Одарка дала курицу на развод, да и зажили сызнова. Начали все сначала.
