Он тихо проковылял в сени. Потыкался по двору. Огляделся по сторонам — не притаился ли кто под окном? Нет, никаких следов. Нигде ни души. Грустно стоят без листвы деревья на яркой своей подстилке. Растопырили ветки, подняли их к небу — творят горькую молитву. Весь в ямках, точно изрытый оспой, опустевший огород. В утомленном саду слышится проникновенный писк какой-то осенней пичужки. Огромная тяжесть свалилась с души, и Тодось увидел, что жизнь продолжается в знакомом ритме: по грязной дороге бредут чьи-то гуси, куры в десятый раз перебирают кучу навоза и сора. Вдали из-за соснового бора показалась фигура женщины. Может быть, Килинка? Тодосю очень не хотелось, чтобы жена узнала, что он выпивал с Ливоном. Он повернул голову и краем глаза заметил, что Ливон с разгона шуганул в дерезу на тропинку, которая вела к мельнице. Тодось ходил, непонятно зачем разглядывал все, что попадалось на глаза, — будто видел впервые; пожимал плечами, останавливался и снова кружил по двору.
Взяв себя в руки и надышавшись свежим воздухом, немного погодя заглянул в хлев. Корова завозилась на привязи — видно, испугалась. Но, узнав хозяина, доверчиво лизнула шершавым языком его набрякшую руку. Он, успокаивая, почесал у нее подгрудок, погладил бока. Потом взял охапку сена, положил в ясли, тщательно подобрал разбросанные клочки. Знакомо запахло луговыми травами, и совсем отлегло от сердца. Тодось не уходил из хлева, сидел на обрубке дерева, смотрел, как жует корова, время от времени поднимая на него влажные глаза.
…Дальше я пошел лугами над озерами и лиманами, приглядываясь к встречным, особенно к женщинам, — не увижу ли знакомых? Не летит ли на наше свидание моя Мечта, моя Олена?
На волнах марева — от края до края — покачивается, на сколько хватает глаз, разомлевшее Приднепровье. В окно хорошо видно, как между лежащими на земле, не очищенными от ветвей стволами деревьев зеленеет, точно весной, небольшая поляна. Сюда повадился ходить по нескольку раз на день Дмитро Загарий, уже известный нам кровельщик из Паленовки, тот самый, который всего три дня назад впервые после переселения обновил Явдошину хату. Ходит Дмитро на эту поляну потихоньку от врачихи Нели, потому что узнай она о его прогулках — кстати сказать, Неля — жена какого-то начальника средней руки с гидростанции, белокурая, ненакрашенная и, главное, очень приветливая женщина, — узнай она об этом, то либо откажется его лечить, либо тотчас отправит гвардии рядового пехотинца Загария в кременчугский госпиталь, где с ним, известное дело, не будут нянчиться, как она. Дмитро не возражает против ее лечения, он знает, что это такое — со лба до самого темени через всю голову желобок, хоть палец клади. Только он в больнице не из-за фронтовой раны, а, так сказать, по глупому случаю: поскользнулся на ровном месте, упал и ушиб локоть до черноты. Вот уж три недели не может выпрямить руку, а работа стоит. Хотелось бы выздороветь поскорее, вот и ходит к этому родничку, о котором идет слава, будто он целебный. Однако сегодня, вспомнив угрозы врача, Дмитро даже не подходит к окну. Он с самой войны неповоротлив, неуклюж, как ребенок, который еще плохо управляет своими движениями — что ни день, то новыми. Лежа на спине, Дмитро внимательно смотрит на учителя.
Прямо в пути случился с человеком сердечный приступ, именно в тот день, то есть позавчера, когда он приехал принимать мокловодовскую четырехклассную школу с двумя квартирами для учителей: ее переводят в степное село, расположенное гораздо выше Мокловодов.
Дмитро ждет, пока учитель остановится и рука его неподвижно повиснет над бумагой. Тогда он, Дмитро, подскажет ему, что́ писать, подробно объяснит, что нужно, а чего не нужно знать сыну, который где-то далеко, за Уралом, близ Иртыша, летает на вертолете — перевозит рабочих, а также очень срочные грузы. «Вот уж третий год не может вырваться домой, в гости к отцу, — обходимся письмами, спасибо вам, что согласились написать, учитель», — говорит Дмитро соседу по койке и товарищу по несчастью.
