Уже отплясали свое знаменитые хуторские танцовщицы, но парни не сдавались, разошлись не на шутку. Вдруг кто-то протяжно закричал: «Про-ко-па!.. Про-ко-па!..» И словно только того и ждали: сотни людей повторили этот крик, бурно захлопали в ладоши, отметая любые возражения. Мокловодовцы искали взглядами Прокопа Лядовского, а не найдя, громко спрашивали друг друга — не видел ли его кто. Трое дюжих мужиков уже катили в раздавшийся круг толстенный кругляк от осокоря, вытащенный из кучи дров. Двое других прилаживали на нем снятую с петель ради такого случая одинарную широкую дверь бани, уравновешивали ее — на этой шаткой качающейся поверхности Прокопу предстояло танцевать «гречаники». Все знали, что он танцует их редко, что именно из-за них его в свое время взяли в армейский ансамбль, потому-то и боялись упустить случай и, ни на минуту не умолкая, горланили, скандировали имя Прокопа — хотели, чтобы он обязательно исполнил свой любимый танец, и исполнил в обычном бешеном ритме.
А Прокоп колебался — выходить или нет, стоял, как все, лицом к музыкантам и что-то переспрашивал у своей Сони. Наконец отдал ей картуз и вышел в круг. Обрадованная толпа заревела с новой силой, возбужденные голоса звучали на разных октавах и, казалось, достигали самого неба, мокловодовцы опять начали теснить друг друга.
Прокоп ловко вскочил на качающуюся дверь, встал по оси этого необычного помоста, приосанился и чуть заметно кивнул музыкантам — давай, мол. Прикипев глазами к бригадиру, люди замерли в ожидании. Он был сегодня жизнерадостен и пылок, как совсем молодой парень, — в зеленоватой, с белым подворотничком армейской гимнастерке, перехваченной широким ремнем, в синих галифе с красными кантами. На ногах блестели хромовые праздничные сапоги с собранными в гармошку голенищами.
Будто примериваясь, Прокоп едва коснулся сапогами противоположных концов лежавшей на кругляке двери и, должно быть обретя уверенность, пошел-пошел под музыку, ускоряя темп, усложняя движения. Точно огонь вспыхнул у него под ногами, точно выписывал он живые огненные картины не на простой сосновой двери, временно снятой с петель, а в воздухе, в синем пламени над горящими угольями, до которых нельзя дотронуться. Помост не качнется, не наклонится ни в ту, ни в другую сторону. И если б не легкий скрип, иногда прорывающийся из-под сапог, можно подумать, что Прокоп совсем не прикасается к двери, а летает над ней, как пушинка, — так незаметно и быстро успевал он перемахнуть с одного края на другой. Когда же Прокоп пропел предваряющий кульминацию зачин — «З помийниці воду брала, гречаники учиняла, пеленою накривала», — мокловодовцам, стоявшим до тех пор совершенно неподвижно, передалось его настроение и они, не в силах сдержать своих чувств, стали хлопать в ладоши и притопывать. Прокоп же с каждой минутой неистовствовал все больше, не щадил себя, точно плясал последний раз в жизни.
Дверь качалась, то поднимаясь, то опускаясь. Порой казалось, что теперь-то уж Прокопу ни за что ее не удержать, не добиться равновесия. Вот-вот она уткнется в землю и погаснет фантастический танец. Но так лишь казалось. У этой качавшейся поверхности была определенная амплитуда колебаний, и Прокоп благодаря своей необъяснимой пластичности и легкости умел сохранять ее в необходимых границах. Теперь, когда все, ритмично хлопая в ладоши, приговаривали «три лопати поламала — гречаники витягала», было такое впечатление, что не Прокоп танцует под музыку, а музыка играет под его танец. У него крылья, он весь на пружинах!..
Я уже не различал ни лиц, ни цветов, ясно видел только ту часть пространства, где помещался помост. Но вот Прокоп спрыгнул на землю. Мокловодовцев пригласили в клуб, они толпой повалили в настежь распахнутые двери. А перед моими глазами все еще плясал Прокоп Лядовский, я старался понять его танец и никак не мог…
Медленно слез с сосны на скамейку, где минуту назад сидели музыканты, попытался пробиться сквозь толпу направо или налево, так сказать, вверх или вниз по течению, однако мне это не удалось, людской поток подхватил меня и вынес к сцене, где за столом, застеленным красной скатертью, сидели наши и чужие мужчины: по-видимому, ждали, пока люди угомонятся. Неожиданно заговорил председатель, и все встало на свои места: один с трибуны держит речь, остальные слушают. Потом еще многие выступали, говорили громко и долго, дольше всех — приезжий. У меня начали болеть ноги, я устал стоять и сел рядом с нашими ребятами прямо на пол у стены: хотелось дождаться обещанного после собрания концерта. Я надеялся, что нас не выгонят и я еще раз увижу Прокоповы «гречаники».
