Так что Прокопу Лядовскому на золото наплевать. Он им ни капельки не интересуется. Человек поглощен своим делом, весь устремлен к цели. И добьется чего хочет. Его золотом не соблазнишь. Он всем сводим существом поверил, что «поднимет коллективное хозяйство и оно будет вызывать всеобщее уважение». Поставил перед собой величайшую цель и идет к ней. Предан ей всей душой, и нас, отсталых, наставляет на путь истинный. Людей поддерживает и сам делается сильнее… Одно худо: больно мягко с нашим братом обходится. А хитрецы это живо смекнули и пользуются: то из-за Соньки гнут его чуть ли не до земли — дескать, поповна, классовый враг; то завлекают: жива она, жива, мы ее тебе разыщем, только покачнись, поступись своим… За ценой не стоят, лишь бы Йосип не числился в дезертирах. Вот что им покою не дает. И Машталиру, и Леську, городской ярыжке. Оттого и Соньку взяли в плен… Мучают Прокопа, хоть ты тут что. И ничем не поможешь. Где видимость, где суть — не разберешь. Пустили слух, будто поповна сама от него ушла, потому что он «хотел воспитать из нее комсомолку», а она возьми да и уйди в монастырь, вот и ищи иголку в сене. По-всякому действуют на Прокопа — и просьбами, и угрозами, знают, что человек он не железный: может, и даст где слабину.
Машталир у меня днюет и ночует, хотя, по правде сказать, мне с ним водиться нет никакого интереса.
«Глуп, ты, Карпо, как сало без хлеба… Весь мир на деньгах держится, а Большевик (так он за глаза называет Прокопа), выходит, неподкупный? Ему золото ни к чему? И ты веришь, будто он отдал крест в казну? Одни разговоры, больше ничего… Получил валюту и с Василом поделился. А то ишь какой — на мировую революцию пожертвовал. Или, как они говорят, — в «мопру». Кой черт!.. Не узнаешь, не спросишь у этой «мопры». Не только за золото — за бумажные деньги можно даже черта купить. А пожелаешь, не один — два буксира новеньких рубах добыть и всякого провианта тоже…»
Иной раз меня самого берет сомнение: уж не лицемерит ли Прокоп? То деньги, а то слово (да не молвится оно всуе)… Машталир заметит мои колебания и давай подбрасывать хворосту в костер:
«Денежки, Карпо, все могут, они не пахнут. Мир-то в конце концов держится не на мыслях, не на идеях (они всегда голые), а на деньгах. И чем больше у тебя денег, тем ты сильнее (а то и умнее). В жизни как на базаре: один продает, другие покупают. Есть спрос, есть и сбыт. Такова уж человеческая натура: желаний больше, чем возможностей…»
«Э-э-э, — думаю я про себя, — не такой ты, Машталир, каким хочешь казаться». Он ушел, а я давай прикидывать так и этак. Ну, допустим, попал к тебе в руки золотой крест (не позолоченный, а весь золотой). Или, скажем, куча денег (а то и две). А у Прокопа — шаром покати. У него только слово. Ежели по-твоему — за кем народ пойдет?.. За тобой богатство, за мной — жизнь. Кто из нас сильнее? Кому веры больше, кто вне подозрений?
Думаешь, согласился он со мной? Кой черт! Свое бубнит:
«Глупый поп, глупая у него и молитва… На шута тебе сдалась чья-то хворь? Пусть у тебя о себе голова болит… Если хочешь знать, я и без сопливых обойдусь. Откупился, чтобы не считали Йосипа дезертиром, верно? А за что?.. За твои красивые слова?.. На-ка, выкуси!..»
И опять я думаю да обдумываю, и опять сомневаюсь, а разум-то подсказывает: что ж ты все о себе да о себе? Жизнь каждого человека — и Прокопова, и твоя, и моя — это страничка в книге человеческой истории. Ну ладно, пусть наша жизнь не занимает целой странички, пусть умещается в две-три строчки или даже в одно-единственное слово (да не молвится оно всуе!).
За поповну, за Прокопову Соньку, точно не ручаюсь. Может, где и прятала золотишко. Когда ее выкрали, она уж беременная была. Три ночи будто бы водили по церковному подворью, по кладбищу, по всяким задворкам: покажи, мол, где закопала фамильное золото, серебро и драгоценные каменья…
