Ночь. Луна. Безветренно. На небе ни облачка, сплошные звёзды. Я сижу на северной стороне обзорной площадки воеводского дома. Внизу, подо мною, по стене прохаживается часовой. Вот у нас уже и усадьба. Со стенами, хозяйственными пристройками, погребами и всем прочим. Время шалашей и землянок кануло в прошлое. Как и ночные тревоги, впрочем. Часовой — это так, тренировка и дань традиции. Головы Змея — давно уже не передовые рубежи, а узловые точки средней линии. Забавно.
Я сижу на кошме, сложив ноги по-турецки, как это раньше называли. Передо мною — переносной столик для письма, он же низкая широкая скамеечка. На верхней доске тетрадь общая, ученическая, карандаш механический с грифелем 0, 5. Всё из прошлого, до Заразы.
Из нового — только мой маленький домашний талисман. Миниатюрная копия знамени Фанагорийского полка. Лучших рукопашников армии своего времени. Родоначальник спецназа ГРУ, на мой взгляд. Полк прорыва князя Суворова. Единственного военачальника планеты, не проигравшего ни одной битвы.
Супружница моя лично вышивала. На пяльцах. По-старинному. По моему рисунку, ещё до Заразы лично мной сделанному. Всё время в нагрудном кармане носил, сейчас на стенке в изголовье ложа нашего, под стеклом…
Супружница, любушка моя. Хороша. И с характером, и понимающая. И всё такое прочее. В полную препорцию, как говаривали те же фанагорийцы.
Я ведь чего тут сижу и писанину развожу? Потому как не спится. А почему мне не спится? Потому что часов этак, несколько, назад, на закате, подкралась половинка моя драгоценная со спины, якобы незаметно. Я, понимаете, сижу в полной медитации, а она мне спину обнажённую грудками своими острыми царапает, прямо в клочья рвёт, фигурально говоря.
— А что, — говорит, — уважаемый воевода. А не сводить ли вам в поход вашего гвардейца?
А меня самого уже и смех разбирает и прочие предпоходные волнения начинают подымать голову. И отвечаю я любушке моей, якобы серьёзно:
— А не наблюдаете ли вы в ауре моей, матушка-государыня, следов глубочайшей внутренней работы с тонкими энергиями? Надоело мне по земле ходить, левитировать желаю. А для сего требуется соответственный отдел нижней чакры прочистить, отремонтировать и в порядок привести. Чтобы парить на силовых линиях планеты, аки большой полосатый мух.
— Ага, — отвечает, — а человеческий организм, как мне неоднократно говорил супруг и повелитель, больше всего напоминает галактический крейсер из дозаразного кино. Вот сейчас и проверим…
И — хвать меня за орудию главного калибра.
— Учебная тревога!..
А и я сам уже немного встревожился. Хотя и приятно, конечно, что твоя орудия главного калибра находится под надёжным присмотром проверенного специалиста. Но всё же, кашляя смехом, спрашиваю:
— Почему — учебная? Может — боевая?
А она посерьёзнела сразу, к спине моей полностью прижалась и говорит на ухо:
— Нет, — говорит. — Вот когда нового ратника ковать будем, тогда и будет тебе боевая. А пока — учебная. Марш — в траншею!
Ну, в траншею, так в траншею. Наше дело служивое…
Вот опять же — странно. Поднялся я на площадку обзорную, покинул уютно сопящую на ложе нашем супружницу мою, половинку драгоценную. И недоумеваю. По прошлому опыту — это мне сейчас без задних ног дрыхнуть полагается. А я сижу вот, и горы свернуть готов — такая силища меня распирает. И трачу я её не на ту же внутреннюю работу, а на мемуар для потомков.
Хотя — нет. Не для потомков. Это мне вот сейчас вот только что в голову пришло. Для себя я пишу. Для себя. Пройдёт какое-то время, и почую я, что опять чего-то не хватает, а чего — и сам не пойму. И чтобы рвануться вперёд, сделаю я предварительно шаг назад, в прошлое.
Взгрустнётся мне однажды в дождливый осенний вечер. Годочков этак через триста-четыреста. И полезу я на чердак, али ещё куда, достану заветную бутылочку, выну вот эти вот листочки, прочитаю написанное, ахну от внезапно возникшего понимания, шлёпну себя ладонью по лбу и тихо шепну сам себе:
— БОЖЕЧКА ТЫ МОЙ, КАКОЙ ЖЕ Я БЫЛ — ДУРАК!..
Невежды думают, что все рассказы о колдунах и чародеях, которые они слышат, невероятны. Безбожники и лжеученые не хотят признавать то, что они видят, и, не зная причины того, что видят, отрицают виденное. А колдуны и чародеи смеются над ними по двум главным причинам: во-первых, чтобы отвести от себя подозрение, а во-вторых, чтобы обеспечить торжество царства Сатаны.
Ночь. Кладбище. Костёр.
Между могилами сидят уверенные в себе молодые люди.
