Слышу шаги. С тем, как Тарнавский приближается, меня сильнее расшатывает. Реагирую на него бурно. Уже даже привыкла.
Мужчина останавливается в разделяющем наши рабочие места дверном проеме. Я заставляю себя повернуть к нему голову и прикусываю уголки губ, чтобы не расплыться в улыбке.
Мне сложно им не любоваться. А еще справиться с желанием сильнее втянуть и без того плоский живот и выровнять ровную спину.
Мне нравится в Тарнавском все. Ширина его плеч. То, как гармонично сложен. Высокий рост. Короткая стрижка. Лучезарная улыбка, которую всё еще помню. Скрытая мужская агрессия — во взгляде и на фотографии в Телеграме — которой лучится сейчас.
Он приподнимает подбородок с еле заметно пробившейся уже щетиной. Я вдруг думаю, что никогда не чувствовала мужскую щетину на теле. Это наверное… Неважно, как, Юль.
Тебя спрашивают, как прошло.
Поднимаю руку и соединяю подушечки большого и указательного пальца в «ок».
Тарнавский кивает. Остается стоять. Продолжает смотреть на меня, а слушать кого-то другого.
Я копошусь в сумке. Не могу сдвинуться с места. Вслед за гипер-ответственностью меня накрывает легкость.
У меня все получилось.
Я исполнила что-то важное. Об этом никто не узнал. Никто не помешал. Это… Не сложно.
Сжимаю пальцами конверт, лежащий на дне. Прислушиваюсь к словам Вячеслава, чувствуя жар на щеке.
Что же вы так смотрите, Вячеслав Евгеньевич? Может я нравлюсь вам? Было бы хорошо…
Осмелев, поворачиваю голову. Не ошиблась — он продолжает сканировать. Предельно серьезный. А я улыбаюсь.
Смаргивает. Делает шаг в сторону и кивает в свой кабинет. Мол, заходи.
Я подчиняюсь, гордо расправив плечи.
Проходя мимо — вдыхаю и задерживаю воздух в легких. Вкусный, черт…
Оглядываюсь, слыша щелчок дверного замка. Тарнавский скидывает кого-то и бросает мобильный на диванчик. Убирает пальцы с защелки. А я еще несколько секунд на нее смотрю. Зачем дверь-то закрыл?
Подняв взгляд, слежу, как передвигается по кабинету. Собирается обойти стол, но я перехватываю его на полпути своим:
— Вячеслав Евгеньевич, вам просили передать… — Вытягиваю руку, но прежде, чем посмотреть на конверт, он долго смотрит на меня. Понятия не имею, что ищет. Как и почему меня распирает от положительных эмоций.
— Как тебе Леонид? — Забирает конверт и спрашивает. Все же обходит стол, а я без спросу опускаюсь в кресло.
— Очень приятный. Десертом меня накормил…
Тарнавский хмыкает. Смотрит на меня. Думает там себе что-то… И я тоже оторваться не могу. Мне кажется, в кровь выплеснулся адреналин. Мне так нравится это чувство…
Забрасываю ногу на ногу. Отмечаю в глазах вспышку.
— Много сладкого вредно, Юлия Александровна…
В ответ на укор пожимаю плечами.
Может и хотела бы продолжить ненавязчивый диалог, но внимание привлекает движение мужских рук. Я думала, он похвалит и выпроводит меня. Но получается, что ошиблась.
Слышу, как рвется бумага. Тарнавский без особых церемоний открывает уже свой конверт. Я слежу за этим сначала расслабленно, а потом вдруг холодею.
Мой судья отбрасывает бумагу, а в его руках остается… Пачка долларов.
Он со щелчком стягивает резинку и начинает считать. У меня горло сохнет до состояния обезвоженной Сахары.
Стопка такая, что… Господи.
Считаю вместе с ним. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят… Сбиваюсь.
Сотки. Сотки. Сотки. Сотки…
Тарнавский пересчитывает так быстро и ловко, что мне кажется, только этим всю жизнь и занимался.
Произносит:
— Отлично, — и ровняет стопку ударом о стол.
Дальше — снова смотрит на меня. Что видит — представить страшно. Шок, наверное. А может быть прямо-таки ахуй.
Я все понимаю и молчу. Он тоже молчит. Сохраняет серьезность.
— На такси ехала? — Задает, как мне кажется, самый неуместный из возможных вопросов. Я мотаю головою. Давлю из себя глупое:
— На метро…
Взгляд мужчины опускается на стопку. Тарнавский снимает сверху две купюры. Ведет ими по столу до моего края. Я поднимаю взгляд, он подмигивает и с все той же знакомой мне лучезарной улыбкой учит:
— В следующий раз давай на такси.
Юля
Можешь защипать себя до полусмерти, но это не поможет.
Моя вера в лучшее не просто пошатнулась, ее сбило с ног. И меня сбило. Не помню, как сохранила самообладание. Послушно взяла купюры, вышла к себе. Тарнавский через пару минут пронесся мимо так, словно ничего не произошло.
Дал своим поведением понять: от меня, очевидно, ожидает того же.
Мой судья отправился на заседание, а я тряслась пол дня.
Зато теперь знаю, почему Тарнавский так акцентировал на преданности. Моя преданность ему нужна для подобных грязных делишек.
Смелости сказать, что я в таком участвовать не буду, не хватило. Смело я уже шагнула между молотом и наковальней. Теперь предстоит расхлебывать.
Состояние абсолютного шока длилось несколько дней, потом организм сказал, что ему достаточно.
