— Что ты здесь делаешь? — сводя брови к носу, рявкает.
Так кричит, что ноги теперь непонятно отчего дрожат. То ли от первого в моей жизни оргазма, то ли от страха.
— Я уснула, — говорю, сталкивая его с себя. — А вы накинулись на меня.
— Я?
— Вы, — пожимаю дрожащими плечами и заправляю истерзанную грудь в топ. — Вы же это начали?!
— Я начал? Ты больная, что ли? — ядовито проговаривает он, вставая с кровати. — Тебе мама не говорила, что нельзя засыпать у чужих мужиков в постели? Или ты специально это сделала?!
Я дышать перестаю.
Уставляюсь на него ни в силах сказать ни слова. Стыд топит каждый уголочек души.
Зачем он так со мной? Ведь знает про детский дом… Я, конечно, жалость не люблю, но и издевательств не приемлю.
Обидно до слез. Они уже на подходе, поэтому я соскакиваю с кровати и приглушенно отвечаю:
— У меня нет мамы. Она умерла.
Судорожно собираю свои вещи, хватаю свитер и не обращая внимания на слезы бегу в прихожую.
Дура. Дура. Доверчивая дура.
Мне мерзко и тошно. Противно от самой себя.
Я кончила от Долинского, даже джинсы не снимая. Это катастрофа. О чем я вообще думала, засыпая в его кровати?
Он тоже хорош, разыграл из себя святую невинность, а ведь сам набросился.
Еще и мамой попрекнул.
Утираю прохладные мокрые щеки и яростно завязываю шнурки на кедах.
— Арина, — выходит из комнаты Дракула, натягивая футболку. — Постой. Ночь на дворе.
— Мне надо идти, — произношу быстро.
Захватываю рюкзак и щелкаю дверным замком.
— Арина…
— Прощайте, Арсений Рудольфович.
Аккуратно прикрываю дверь и, натянув рюкзак поверх свитера, легким бегом по ночному городу добираюсь до дома.
Прохожу в гостиную, не снимая обувь. Валюсь на диван.
Гертруда, чувствуя мое настроение, падает рядом. Разглаживаю влажный мокрый собачий нос и реву.
Обнимаю свою старую овчарку.
— Такой козел, Гера, этот Дракула оказался, — делюсь, словно с подругой. — Я больше к нему в офис ни ногой. Вот увидишь.
Смачно шмыгаю и утираю нос тыльной стороной ладони.
— Почти все деньги на этого болезного истратила, — шепчу. — А он неблагодарный козел.
Оставшуюся часть ночи пытаюсь заснуть, а утром пишу сообщение Ларисе Леонидовне, что больше не выйду на работу…
— Арина, ты на работе? — спрашивает отчим. — Что-то давно не звонила?
— Я… нет, я дома, — отвечаю немного сдержанно.
— А что вдруг так?
— Я… уволилась, — закусываю губу.
— В смысле? Он тебя уволил?
— Нет… я сама.
— Арина, — Виктор Андреевич повышает голос. — Мы же с тобой договаривались. Так не делается.
— Я больше не могу. Кроме того, меня все равно не допускают до серьезных документов.
— Это потому что постараться не хочешь, — ядовито проговаривает он. — Я всё для тебя, а ты неблагодарная.
У меня кровь от лица отступает от такой несправедливости.
Бросаю трубку и снова реву.
Это он из-за квартиры, да? Так, я я ведь не просила. Не надо было.
И несколько раз пробовала вернуть ключи, но дядя Витя настоял.
Мол, «он будет только счастлив сделать что-то для Катиной дочки». А сейчас попрекает, получается?
Озираюсь вокруг. Можно, конечно, переехать к Тёме, но куда я дену животных?! Не рад он будет такому цыганскому табору. Да и мне после событий в квартире Долинского будет некомфортно.
Пока продумываю миллион вариантов, как поступить, телефон снова разрывает новый хит от Макана.
— Ариша, девочка моя маленькая, — виновато вздыхает Виктор Андреевич. — Прости старика. Я что-то разнервничался.
Молчу в трубку, глотая слезы.
— Ариша, — зовет еще раз.
— Что? — зло спрашиваю.
— Ты ревешь там, что ли? — удивляется отчим. — Ну, даешь. Не хочешь — не работай у Долинского. Шацкую мы и так с Богданом Анатольевичем оставим без всего.
— Яну Альбертовну? — округляю глаза. — Дядя Витя, она такая хорошенькая. И, мне кажется так любит мужа. За что он так её?
— Когда дело касается денег, Аришка, нет никакой любви. Ни любви, ни дружбы, никаких чувств. Запомни.
Мотаю головой, потому что не согласна.
Нет.
Я верю в любовь. Может, даже не столько в классическом ее понимании, сколько вообще в любовь к ближнему. К человеку. К животным. К природе.
Я не знаю. Думаю без любви очень сложно. Я бы не смогла…
Еще немного болтаю с отчимом и окончательно успокаиваюсь по поводу его слов и нашей небольшой перепалки. Заработался человек, с кем не бывает?
Сказал, что если не хочу — не надо шпионить у Арсения Рудольфовича. Это немного меня взбодрило. Слава богу, всё позади.
С одной стороны, испытываю огромную радость и облегчение. Всё-таки слишком стрессово было круглосуточно лгать. С другой… меня ломает словно после чего-то безумно интересного и веселого в моей жизни, будто это больше никогда не повторится и мне очень грустно.
Следующие пару дней провожу как в «обычной жизни Арины Плевако до того, как она познакомилась с блондином». Гуляю с собаками, договариваюсь о выходе на работу в караоке и искренне стараюсь не унывать.
Нет, я не ждала, что Арсений позвонит…
Не ждала… но надеялась, что ли. Как девчонка. Как дура.
Качаю головой, чтобы выкинуть из мыслей свои мечты, и прицепляю поводок к ошейнику Гертруды. Выхожу из парка, спеша на зеленый светофор.
