Лагерь, через который меня провели, представлял собой зловонную трясину с колеями и грязными тропами, вьющимися между беспорядочно поставленными палатками. Грязные, небритые мужчины и растрёпанные женщины выстроились вдоль нашего маршрута, и всё громче выкрикивали мне осуждающие оскорбления. Однако, как и у солдат, окружавших меня, их ярость не переросла в насилие, настолько полной была их приверженность слову Воскресшей мученицы.
— Ты сгоришь, предатель! — верещала на меня одна женщина. Через порванную рубаху я видел её грудь, но она явно плевать на это хотела. Другие были одеты ещё хуже: мужчины с обнажённым торсом и полуголые женщины толпились вокруг, добавляя свои голоса к нарастающему шуму.
— Еретик! Клятвопреступник! Сжечь его!
Их бешеная ненависть нарастала, и я начал бояться, что она преодолеет силу их повиновения воле Эвадины. То и дело моим сопровождающим приходилось отталкивать особо жаждущих пытать, кордон солдат вокруг меня всё плотнее сжимался, а толпа сгущалась, и их нестройная ненависть неизбежно переходила в скандирование:
— Сжечь его! Сжечь его! СЖЕЧЬ ЕГО!
А потом, внезапно, всё прекратилось. Крики заглохли на полуслове, и люди вокруг меня — как солдаты, так и толпа — рухнули на колени. Мы подошли к центру лагеря, где на маленьком возвышении была поставлена большая палатка. Перед ней стояла единственная фигура, закутанная в плащ и капюшон, но все присутствующие чувствовали тяжесть её взгляда. Она ничего не сказала и не сделала никакого жеста, просто повернулась и исчезла в палатке, но после этого вся толпа осталась на коленях, а охранники провожали меня дальше в бессловесном молчании, как совершенно запуганные люди.
Дойдя до палатки, сержант, у которого всё ещё текла кровь из разбитого носа, отдёрнул полог и махнул головой, позволяя мне войти. Я заметил, что он старался не заглядывать внутрь. Проходя мимо него, я снова поморщился от запаха. Внутри Эвадина сняла плащ и теперь стояла, раскачивая большую, украшенную богатой резьбой колыбельку. Всё её внимание было приковано к обитателю колыбельки, и когда я вошёл, она не подняла глаз. В отличие от своих солдат, она выглядела чистой — лёгкая хлопковая рубашка, которую она носила под плащом, не была испачкана. И всё же на её лице я увидел морщинки, которых не было при нашем расставании — небольшие, но заметные уплотнения вокруг рта и глаз. Как и всегда с ней, я обнаружил, что они сделали её более привлекательной. Даже погрязшая в бесчисленных грехах, Эвадина Курлайн не могла не быть красивой.
— Твои солдаты — позорище, — сообщил я ей.
Эвадина сначала не ответила, продолжая раскачивать колыбельку. В её взгляде сквозила скорее заботливая очарованность, чем любовь.
— Неужели ты не хочешь посмотреть на своего сына, Элвин? — спросила она. Я обнаружил, что её голос сильно отличается от раздражающей, мучительной смеси ярости и предательства, звучавшей во время нашей последней встречи в Куравеле. Теперь она говорила спокойно, задумчиво, с оттенком усталости, граничащей с цинизмом.
— Осторожнее, — предупредил я, не двигаясь с места. — Вдруг твоя невменяемая паства подслушивает. — Я действительно хотел посмотреть на ребёнка в этой кроватке, но знал, что в этот момент он был всего лишь очередным инструментом в арсенале этой женщины. Я знал, что в нём она увидела ключ к восстановлению моей преданности. — Ты ведь не хочешь, чтобы они узнали, что плод твоей утробы — всего лишь бастард от разбойника?
— Они знают лишь то, что я пожелаю, и не задают вопросов. — Она впервые обратила на меня взгляд, и я с удивлением увидел, как она мне улыбнулась. Это была грустная улыбка, полная сожаления, которую я счёл искренней. — Я поняла, что это… нелегко, когда тебе не задают вопросов, чего ты никогда не избегал. Итак, у тебя есть последний шанс на это. Задавай мне любой вопрос, и я постараюсь ответить. Но сначала, пожалуйста, посмотри на своего сына.
На нетвёрдых ногах я подошёл к колыбельке, хотя дрожали они не из-за нескольких часов, проведённых на вздымающейся спине Утрена. Я не знал, что ожидал увидеть, когда посмотрю на ребёнка, которого мы произвели на свет. Может быть, что-то чудовищное? Мерзкое существо, искажённое злобой души его матери. Вместо этого я увидел всего лишь спящего младенца, который одной крошечной ручкой сжимал одеяльце, а крошечный большой палец другой сунул в рот. Всего лишь ребёнок, как и бесчисленное множество других, но в тот момент это было самое совершенное и красивое существо, которое я когда-либо видел.
— Он хорошо спит, — сказала Эвадина. — Немного ворочается, хотя в настроении может орать так громко, что разбудит мёртвых. И он умный, я вижу это в нём, даже в таком маленьком. То, как он смотрит на всё, так светло, с таким любопытством. У нас получилось нечто чудесное, так ведь, Элвин?
