«Постой, я всегда думал, что Джеймс и Сара Джейн… Я помню их вместе, жильца Джеймса и Сару Джейн. Я видел из окна, как по вечерам они вместе выходили из дома. И они частенько шептались на кухне».
«Думаю, это было до появления Кати».
«Почему?»
«Потому что после ее появления Джеймс почти все свободное время проводил с ней».
«То есть Катя потеснила Сару Джейн и в этом».
«Можно сказать и так, и я понимаю, к чему ты клонишь. Но в момент смерти Сони Сара Джейн была с Джеймсом Пичфордом. И Джеймс подтвердил это. Лгать ради нее у него не было никаких причин. Если бы он и солгал, то сделал бы это ради женщины, которую любил. Более того, я думаю, что если бы в момент Сониной смерти Сары Джейн не было бы с ним, то он с радостью предоставил бы Кате алиби и в результате все свелось бы к трагической небрежности при выполнении служебных обязанностей, но никак не к умышленному убийству».
«А это было убийство», – задумчиво сказал я.
«Когда были представлены все факты, то стало ясно, что да, это было убийство».
«Когда были представлены все факты» – так сказал Рафаэль Робсон. А ведь именно к этому я и стремлюсь – к точному представлению фактов.
Вы не отвечаете. Вы сохраняете на лице непроницаемо нейтральное выражение, как, должно быть, вас учили делать, когда вы были еще студенткой психиатрического факультета. Вы ждете, чтобы я объяснил, чем вызван мой решительный настрой сменить тему. Понимая это, я вдруг теряю дар речи, не могу подобрать слова и начинаю сомневаться в самом себе. Я исследую мотивы, побудившие меня сделать это замещение – так, кажется, вы это называете? – и признаю все свои фобии.
«Какие фобии?» – спрашиваете вы.
Вы уже и сами их знаете, доктор Роуз.
«Я подозреваю, предполагаю, догадываюсь, но не знаю, – говорите вы. – Вы единственный, кто знает их, Гидеон».
Верно. Я согласен с этим. И чтобы показать, насколько чистосердечно мое согласие, я назову их для вас: страх толпы, страх застрять в метро, страх больших скоростей, полнейший ужас перед змеями.
«Все это достаточно распространенные фобии», – замечаете вы.
А еще страх неудачи, страх заслужить неодобрение отца, страх замкнутых пространств…
Вы поднимаете бровь, услышав это, и на миг теряете контроль над своим лицом.
Да, я боюсь замкнутых пространств, доктор Роуз, и понимаю, как это соотносится с моим неумением поддерживать отношения с другими людьми. Я боюсь задохнуться от слишком близкого контакта, и эта фобия указывает на еще большую фобию – на страх интимных отношений с женщиной. С любым человеком, если уж на то пошло. Но для меня это совсем не откровение. У меня был не один год, чтобы поразмыслить над тем, как, почему и в какой момент мои отношения с Бет совершенно расстроились, и, поверьте мне, у меня была масса возможностей обдумать мою неспособность ответить на чувства Либби. Итак, я осознаю и признаю наличие у меня страхов, я выношу их на свет, и разглядываю сам, и позволяю разглядывать другим. Разве после этого можете вы, или папа, или кто-то еще обвинять меня в том, что я замещаю свои страхи нездоровым интересом к смерти моей младшей сестры?
«Я ни в чем вас не обвиняю, Гидеон, – говорите вы, кладя руки на колени. – Однако вы, кажется, обвиняете себя».
В чем?
«Может, вы сами мне это скажете?»
О, я вижу вашу игру. И я знаю, к чему вы хотите меня подвести. К этому все хотят меня подвести, за исключением, может быть, только Либби. Вы хотите подвести меня к музыке, доктор Роуз, хотите, чтобы я говорил о музыке, окунулся в музыку.
«Только если вы сами этого хотите», – говорите вы.
А что, если я не хочу?
«Тогда мы можем поговорить о том, почему вы этого не хотите».
Вот видите? Вы пытаетесь обхитрить меня. Если только вы заставите меня признать…
«Что? – спрашиваете вы, когда я замолкаю в нерешительности, и голос ваш мягок, как гусиный пух. – Останьтесь со своим страхом, – говорите вы. – Страх – это всего лишь ощущение, это не факт».
Но то, что я не могу играть, – это факт. И боюсь я музыки.
«Всей музыки?»
