Инспектор нашелся в своем кабинете; он с мрачным видом стоял у окна. Должно быть, он успел заскочить домой между ночным визитом в больницу и приходом на работу, потому что выглядел, как всегда, безупречно: гладко причесанный, идеально выбритый, превосходно одетый. Единственным признаком того, что не все в порядке, была его осанка. Обычно он стоял, как будто вместо позвоночника у него металлический шест, а сегодня ссутулился, словно придавленный тяжелым мешком с зерном.
– Ди сказала мне только, что он в коме, – заявила Барбара вместо приветствия.
Линли перечислил повреждения, полученные суперинтендантом Уэбберли. Закончил он свой рассказ следующими словами:
– Повезло ему только в том, что автомобиль не переехал его. Сила, с которой его ударило о капот, отбросила его на почтовую тумбу, и от этого он сильно пострадал. Но все могло быть гораздо хуже.
– Свидетели были?
– Только один человек, который заметил, как по Стамфорд-Брук-роуд несется черная машина.
– Вроде той, что сбила Юджинию?
– Во всяком случае, она была значительных размеров, – сказал Линли. – Как говорит наш свидетель, это могло быть такси. Ему показалось, будто автомобиль был двухцветный, черный с серой крышей. Хильер настаивает, что это только кажущийся эффект от отражения фонарей на черной поверхности.
– Да плевать на Хильера, – хмыкнула Барбара. – Такси нынче красят всеми цветами радуги. В два цвета, в три цвета, красным и желтым, или покрывают от крыши до колес рекламой. Я бы сказала, что нам следует прислушаться к тому, что говорит свидетель. А поскольку у нас снова фигурирует большой темный автомобиль, то я здесь вижу прямую связь.
– С делом Юджинии Дэвис? – Линли не ждал ответа на этот вопрос. – Да. Я считаю, что эти дела связаны. – Он взял со стола блокнот, достал из нагрудного кармана и посадил на нос очки, затем сел за стол и кивком пригласил Барбару тоже садиться. – Но нам все равно не за что ухватиться, Хейверс. Я перечитывал свои записи, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но все без толку. Все, что мне приходит в голову, – это противоречивые показания Ричарда Дэвиса, его сына и Йена Стейнса относительно встречи Юджинии с Гидеоном. Стейнс утверждает, что она собиралась просить у Гидеона денег, чтобы выручить брата в тяжелой ситуации, иначе он мог бы потерять дом и все остальное; также Стейнс говорит, что уже после обещания встретиться с сыном она сказала ему, что произошло какое-то событие, которое не позволит ей обратиться к Гидеону за деньгами. В то же время Ричард Дэвис заявляет, что она никогда не просила о встрече с Гидеоном, а наоборот, это он хотел, чтобы она попыталась помочь Гидеону справиться с приступом боязни сцены, и в связи с этим они и собирались организовать встречу – по просьбе Ричарда, а не Юджинии. Гидеон в какой-то степени подтверждает слова отца. Он говорит, что его мать никогда не просила о встрече с ним, по крайней мере ему об этом неизвестно. Все, что он знает, – это то, что его отец хотел бы, чтобы он встретился с матерью, в надежде, что она поможет ему со скрипкой.
– Она играла на скрипке? – спросила Барбара. – В ее коттедже в Хенли не было ни инструментов, ни нот.
– Гидеон не имел в виду, что она будет учить его играть на скрипке. Он сказал, что на самом деле она ничего не смогла бы сделать, чтобы помочь ему, кроме как «согласиться» с отцом.
– И что это должно означать?
– Не знаю, честно говоря. Но вот что я вам скажу: у него не страх сцены. С этим парнем происходит что-то серьезное.
– Хотите сказать, его совесть гложет? Где он был три ночи назад?
– Дома. Один. Во всяком случае, так он говорит. – Линли отшвырнул блокнот и снял очки. – И с электронной перепиской Юджинии Дэвис тоже никакой ясности. – Он ввел Хейверс в курс дела и в заключение сказал: – На последнем сообщении было имя Jete. Вам это что-нибудь говорит?
– Может, это акроним? – предположила Барбара. Она попыталась придумать слова, которые могли бы начинаться с этих четырех букв, но в голову ничего путного не приходило. – А что, если это еще одно сетевое прозвище нашего друга Пичли, помимо Человека-Языка?
– Кстати, что вы раскопали про Пичли? – спросил ее Линли.
– Настоящий клад, – ответила она. – Архивные записи подтверждают слова Пичли, что двадцать лет назад он был Джеймсом Пичфордом.
– И почему вы назвали это кладом?
– Потому что это еще не все, – гордо заявила Барбара. – До того как стать Пичфордом, он был другим человеком, сэр, а именно Джимми Пичесом, малышом Джимми Пичесом из Тауэр-Хамлетса. Он сменил имя за шесть лет до убийства на Кенсингтон-сквер.
– Не совсем обычно, – признал Линли, – но не наказуемо.
– Само по себе – да. Но когда человек дважды меняет имя и при этом из его окна выпрыгивают два здоровенных битюга, едва завидев полицейского, то все это начинает пахнуть, как треска на солнце. Поэтому я позвонила в участок в Тауэр-Хамлетсе и поинтересовалась, не помнит ли кто-нибудь нашего Джимми Пичеса.
– И? – спросил Линли.
