– А потом я хотел извиниться, – поспешно добавил Робсон. – Я отчаянно хотел извиниться – вы понимаете? – ведь между нами были долгие годы дружбы, между нами двумя, Юджинией и мною, и я не мог просто выбросить их в канаву из-за какого-то Уайли. Я хотел, чтобы она это знала. Вот и все. Как бы это ни выглядело в глазах других.
Линли сопоставил рассказ скрипача с тем, что услышал от Гидеона и Ричарда Дэвиса.
– Она прервала всякое общение со своей семьей двадцать лет назад, но с вами тем не менее встречалась? Вы прежде были любовниками, мистер Робсон?
Лицо Робсона вспыхнуло; пятнистый румянец только сильнее подчеркнул плохое состояние его кожи.
– Мы виделись дважды в месяц, – ответил он.
– Где?
– В Лондоне. В пригородах. Там, где она скажет. Ей хотелось знать новости о Гидеоне, и я обеспечивал ее ими. Наши отношения этим и ограничивались.
Пабы и гостиницы в ее дневнике, думал Линли. Дважды в месяц. Но что-то здесь не сходится. Ее встречи с Робсоном не вписывались в схему жизненного пути Юджинии Дэвис, нарисованную самим Робсоном. Если она всячески наказывала себя за грех человеческого отчаяния, за невысказанное желание – столь ужасным образом исполненное – быть избавленной от тяжких забот о болезненной дочери, то почему она позволяла себе узнавать новости о жизни сына, новости, которые могли служить ей утешением, могли поддерживать хотя бы одностороннюю связь с семьей? Разве не отказала бы она себе в этом в первую очередь?
В этой мозаике не хватает важного фрагмента, заключил Линли. Инстинкты детектива подсказывали ему, что Рафаэль Робсон отлично знает, каков этот недостающий фрагмент.
– Из вашего рассказа, мистер Робсон, я могу понять большую часть ее поступков, но не все. Почему она отказалась общаться с семьей, но продолжала общаться с вами?
– Как я уже говорил, таким образом она наказывала себя.
– За то, о чем однажды подумала, но чего не делала?
Казалось бы, ответ на этот простой вопрос не должен был вызвать затруднений у Рафаэля Робсона. «Да» или «нет». Он знал погибшую женщину десятки лет. Он постоянно виделся и разговаривал с ней. Но Робсон ответил не сразу. Он взял со стойки с инструментом рубанок и углубился в его изучение, ощупывая каждую деталь тонкими и сильными пальцами музыканта.
– Мистер Робсон? – напомнил ему о себе Линли.
Робсон перешел через комнату к окну, так плотно покрытому пылью, что сквозь него почти ничего не было видно.
– Это она уволила ее, – сказал он наконец. – Это было решение Юджинии. И оно стало началом всего. Вот за что она винила себя.
Нката поднял голову от записной книжки.
– Вы говорите про Катю Вольф?
– Юджиния первой сказала, что немецкая девушка должна покинуть их дом. Если бы она не приняла такого решения… если бы они не поругались… – Робсон вяло развел руками. – Мы не можем заново прожить какой-то момент из нашей жизни. Не можем вернуть сказанное и не можем переделать сделанное. Мы можем лишь вымести осколки нашей жизни, которую сами же и разбили.
Все это верно, думал Линли, но общие положения, сколь угодно мудрые, не приблизят их к истине ни на дюйм. Поэтому он попросил скрипача:
– Расскажите нам, пожалуйста, о днях перед самым убийством Сони Дэвис. То, как вы их запомнили, мистер Робсон.
– Зачем? Какое отношение это имеет…
– Прошу вас, сделайте мне такое одолжение.
– Особо и рассказывать-то нечего. Все это довольно некрасиво. Немка забеременела от кого-то и чувствовала себя отвратительно. Ее мучила тошнота по утрам, а иногда днем и даже вечером. Соне требовалось безотрывное внимание почти круглые сутки, но Катя не могла ей дать этого. Она старалась, бог свидетель, но чем дальше, тем сильнее она слабела. Она не высыпалась. Не могла есть, потому что все извергалось обратно. По ночам ей приходилось нянчиться с Соней, и она пыталась урвать сколько-нибудь сна хотя бы днем. Но если она спала, то, значит, не выполняла своих обязанностей. Это случалось все чаще и чаще, и наконец Юджиния сказала, что увольняет ее. После этого Катя не выдержала. Однажды вечером Соня раскапризничалась сильнее обычного. И все.
– Вы давали показания в суде? – спросил Нката.
– Да, я ходил туда. И давал показания.
– Против нее?
– Я говорил только то, что знал, что видел, что слышал.
– На руку обвинению?
– В результате получилось, что да.
Робсон переступил с ноги на ногу в ожидании следующего вопроса, переводя взгляд с Линли на неутомимо строчащего Нкату и обратно. Линли ничего не говорил, молчание затягивалось, и тогда Робсон продолжил:
– Я почти ничего не видел. Мы с Гидеоном занимались музыкой, вдруг из ванной комнаты раздался Катин вопль, и только тогда я узнал, что что-то случилось. Со всех концов дома примчались люди, Юджиния стала вызывать «скорую помощь», Ричард пытался делать искусственное дыхание.
– А вину возложили на Катю Вольф, – подал голос Нката.
