Я узнала, где она была сделана — в переходе метро, в тот день, когда мы с Ромкой убежали от Яны. Видимо, она её и сделала, юркнув вслед за нами и спрятавшись у противоположной стены. А мы её и не заметили…
Вот же сучка. У Совинского она точно долго не задержится — на сучек у Максима Алексеевича стойкая аллергия.
— Тебе не понравится, — вздохнула я, отдав Косте телефон. — Я ничего не могу сказать в своё оправдание.
— То есть?.. — Голос Кости обиженно дрогнул, и мне вновь стало смешно. Вот как самому изменять — так «чего ты переживаешь, ерунда же». А как у меня появился другой мужчина — так трагедия и океан искренней обиды в глазах. — Надя, ну как же ты…
— Ты этот вопрос себе сначала задать не хочешь? — огрызнулась я. — Как же ты, Костя, довёл нашу семью до такого?
— Хочешь сказать, если бы не я, ты бы на него, — он вновь ткнул пальцем в экран, — и не посмотрела бы?
— Я бы хранила тебе верность, если бы была уверена, что ты делаешь то же самое. Даже если бы я на кого-то посмотрела, то не стала бы отвечать взаимностью. Однако ты навертел столько лжи между нами, что я не посчитала нужным оглядываться на твои чувства — только на свои. И знаешь что? Я хочу развода. Однозначно, Кость. Хочу, потому что люблю другого мужчину.
Муж болезненно вздрогнул, поморщился, зажмурился, процедил себе под нос явно что-то матерное, а затем открыл глаза и, посмотрев на меня с болью, умоляюще сказал:
— Ты обещала мне три месяца. Это моя вторая просьба, Надя. Я хочу попробовать тебя переубедить.
Я опешила. Честно говоря, не ожидала, что Костя захочет со мной разговаривать и просто даже дышать одним воздухом, как только я расскажу ему про Ромку.
— Кость, — я решила уточнить, — ты не слышал, что я сказала?..
— Всё я слышал.
Он смотрел упрямо, и я продолжила:
— Кость, я с ним, — кивок на телефон, — трахалась. Прямо на работе, на лестни…
— Тс-с-с! — Муж подался вперёд и прижал палец к моим губам. — Не надо подробностей, бога ради. Я же тебе не говорил, кого и где я раскладывал. Понимаю, ты это специально делаешь, чтобы я впечатлился и согласился на развод, но не нужно. Пожалей мою самооценку, Надюш. Кроме того… я согласен на развод, но только через три месяца.
— Суд нам и так даст три месяца на примирение.
— Я про другие три месяца. До суда. Пожалуйста, дай мне ещё один шанс. Последний, — Костя опустил руки и схватил мои ладони, а потом начал целовать их, как обычно. — Пожалуйста, не отказывай. Ты ведь уже обещала три месяца…
Да, я обещала.
Но как же не хотелось держать обещание.
— Ладно, — пробормотала я, чувствуя себя так, будто услышала смертельный диагноз, и зная — это согласие ещё непременно мне аукнется.
В больницу к Лене он не поехал. Прекрасно понимал, чем это закончится — новым витком эмоционального шантажа, но ни на что подобное у Романа давно не было сил. Нужно было как-то прекращать это всё, и, несмотря на то, что ему претили такие методы, решение казалось единственно возможным.
Забрав детей из школы и сообщив им, что мама попала в больницу с давлением — правду раскрывать Роман не стал, — он привёз обоих сыновей домой и, попросив быстренько собрать вещи на первое время, вышел из квартиры на лестничную площадку.
Лена сняла трубку на третьем гудке.
— Ещё одна такая выходка, — сказал Роман ровным, почти замороженным голосом, — и я лишу тебя родительских прав.
— Что?.. — жена поперхнулась воздухом. — Ты… да как ты…
— Учти это, Лена. Хватит устраивать балаган. И ты, и я знаем, что ты отлично разбираешься в таблетках и понимаешь, сколько и чего надо глотать, чтобы тебя успели откачать.
— Ром… — попыталась вставить жена, но он не собирался слушать. Больше не собирался.
— Мне плевать, — отрезал спокойно, — плевать на всё, что ты будешь говорить. Хочешь войны — будет война, но ты выйдешь из неё проигравшей, потому что у тебя есть диагноз и много всего ещё. И на квартиру я пока не претендую, а ведь мог бы, я же платил ипотеку все эти годы, помнишь? Так что заканчивай. Мы разводимся. Это всё, Лена. Детей я забрал. Когда выпишут, верну. Если захочешь.
Впервые в жизни бросив трубку, хотя жена наверняка готовила целую ответную возмущённую речь, Роман почувствовал громадное облегчение, сравнимое, наверное, только с облегчением больного, победившего рак.
Даже залез в нагрудный карман куртки, вытащил оттуда пачку сигарет, которую стал носить там в последнее время, и выбросил её в мусоропровод. Обернулся, намереваясь пойти обратно в квартиру, — и увидел Илью, который стоял на лестничный пролёт выше, возле лифта, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и мрачно смотрел на Романа.
— Значит, не гипертонический криз, да? — вздохнул старший, и Роман кивнул.
— Да. Но с ней всё будет в порядке, не волнуйся. Третий раз уже.
— Третий? — вытаращил глаза сын. — А когда? Я не помню…
— Давно. Вы с Лёшкой мелкие были. Точнее, первая попытка была до появления Лёшки, если я правильно помню.
— Кошмар… — пробормотал Илья. — А… ты всерьёз? Про родительские права?
