Они сидели в гостиной ее квартиры, выходящей окнами на Преображенский сквер. В зеленое время года собор, давший название скверу, прятался за листвой. Теперь же, в конце ноября, деревья обнажили скелеты веток и сквозь них желтели золоченые купола. Мир стоял сер и непригляден. Даже дождь украшает природу своим тоскливым цветом, но сейчас он не шел. Сухой же и безморозный ноябрь — пыльный, тусклый, сумрачный — был как обморок года, как изнанка бытия. Смотреть на него не хотелось.
А здесь из окон третьего этажа виднелись не только купола — желтые, но и небо — голубое, застывший мир, прочерчиваемый иногда косяками птичьего грая. Горовая роскошно его угощала — домашнюю пиццу они запивали белым «Мартини» и говорили о материях, милых сердцу.
Он потянулся к телефону и набрал номер Крутько Евдокии Филипповны. Ему сразу же ответили.
— Евдокии Филипповны нет дома. Кто ее спрашивает?
— Это звонят из Киева, издательство «Умники». Мне необходимо встретиться с нею для заключения издательского договора на учебник, — Александр терпеливо побеждал недоверие в тоне собеседника.
— Она болеет.
— Что такое? Это не опасно? — забеспокоился не на шутку.
— Вообще-то опасно. У нее инсульт.
— Господи! — вырвалось у него непроизвольно.
— Кризис уже позади, но она еще в больнице, — поспешили успокоить Александра.
— И что? — не знал, как спросить, сможет ли Евдокия Филипповна работать.
— Спасла трепанация черепа, операция, — объясняли ему терпеливо и доходчиво.
— Ну и славно! Передавайте ей привет от Александра Михайловича.
Следующий номер, который набрал Александр, тоже ответил сразу, но нужного человека, как и в предыдущем случае, не оказалось на месте, правда, по другой причине — Коваленко Афанасий Ильич уехал на месяц к дочери в Москву, там родилась внучка.
— Не знаю, что и делал бы без вас, Дарья Петровна. Свалился к вам на целый день. Вы уж меня простите и спасибо за терпение, — от неловкости начал заикаться, с ним это случалось.
— Что, никого нет?
— Никого, как назло.
— Тогда я и кассету портить не буду.
— Как это «не буду»? — воскликнул Александр. — Читать не хотите, а теперь и записать отказываетесь?
— Мы и так можем послушать.
— Естественно, и так послушаем, пока кассета будет переписываться, — Александр достал свой диктофон.
— Как знаете. Тут на полтора часа, — предупредила Горовая, повысив голос. — Все писать?
— А то!
Дарья Петровна подсоединила к сети выпрямитель, подключила к нему диктофон гостя, поставив его на запись. Затем вынула из зарядного устройства пальчиковые аккумуляторы и, вмонтировав их в свой диктофон, включила его на воспроизведение.
И полился голос, читающий стихи. Это не просто был голос Горовой, это было звучание Горовой наедине с сокровенным. Его магия потрясала. Был он глуше, чем обычно, в нем исчезла звонкость и появилась несвойственная ему хрипотца, хрипотца тоски и сожаления, доносящая до слушателя такое внутреннее волнение, такой накал переживаний, что мороз пробирал.
Я падаю, как раненная лань.
Не сплю ни днем, ни темными ночами —
Все отдаю,
Но не вернуть мне дань
Разлукам тем, что пролегли меж нами.
Разлуки- муки… Кто придумал их?
Такое тяжкое людское бремя,
Ложащееся сразу на двоих,
Бессонницам не внемля, ни смиренью.
Колдовала печаль, мука надежды и ожидания. Горовая заговаривала боль, пропускала ее через себя и выливала прочь этим голосом, похожим на вздох и стон.
Я чувствую вдруг радость и восторг
От мелкого колючего дождя,
От серой мглы, скрывающей простор,
От неуютных зарев октября.
Приемлю все: и ветер, и туман,
Коротких дней холодную печаль,
И всех бессонниц давящий дурман,
И расстояний сумрачную даль.
Преодолею дали и года,
И страх и горечь — все перетерплю,
Чтоб вам в ответ на сдержанное «Да»
Кричать в эфир безумное «Люблю!»
Опускались безрадостные ноябрьские сумерки, день погружался в ночь, захлебываясь темнотой, так при жизни и не налившись пронзительным светом.
— Пора мне, — вздохнул Александр, когда стих утонченный плач утрат и последняя рифма повисла в памяти, ухватившись за боль его сопереживания.
— Да, стало совсем темно, — посмотрев на часы, сказала Горовая.
— Час Быка, самое больное время года.
— Позвоните мне, Александр, когда приедете. У вас ведь это без проблем, — показала на аппарат сотовой связи, привычно покоящийся у него под рукой.
— Это будет часов в восемь-девять, — сказал он. — Нет, поздно. Не хочу вас беспокоить. Я и так у вас день отнял.
— Хорошо, тогда я вам позвоню. Можно?
Александр снисходительно улыбнулся, согласно кивнул и в ту же минуту почувствовал, что ужасно устал. На него словно вся тяжесть мира опустилась. Была ли это тяжесть тоски — по кому? — или тоска тяжести — чего? — разобрать не представлялось возможным. Ноги приросли к полу, руки отяжелели, глаза изучали комнату, словно ища, за что бы зацепиться и удержаться тут, чтобы не уходить.
— Я провожу вас до остановки, — Горовая принялась надевать пальто.
