Оказалось, это вопрос на засыпку; субъект погрузился в раздумье.
– Нужные вещи, – ответил он наконец. – Принадлежности.
Вслед за тем он светски откланялся, развернулся и водрузил на голову сплошь утыканную значками шапку.
– Похоже, безобидный, – заметил я.
Но Вероника одной рукой уже включала зажигание, а другой махала своим знакомцам. Мне бросилось в глаза, что она вся в испарине. Нет, понятно, день был жаркий, но все же.
– Они тебя встретили как родную.
Я понял, что отвечать на мои реплики она не собирается. И еще – что она страшно зла: в основном на меня, но и на себя тоже. Никакой особой вины я за собой не чувствовал. Только я раскрыл рот, как заметил, что она, не снижая скорости, несется прямиком на «лежачего полицейского», и побоялся от толчка прикусить язык. После того как мы взяли это препятствие, я спросил:
– Интересно, сколько у него значков?
Молчание. Подскок.
– Они все живут под одной крышей?
Молчание. Подскок.
– Значит, паб – в пятницу вечером.
Молчание. Подскок.
– Да, мы действительно ездили в Минстеруорт вместе. Тогда светила луна.
Молчание. Подскок. Мы свернули на знакомую оживленную улицу; к вокзалу, насколько я помню, уже вела ровная полоса асфальта.
– Шикарный район.
Для достижения цели я решил поддерживать беседу; знать бы еще, какова была моя цель. Не мог же я доставать Веронику, как доставал страховую компанию, – это кануло в прошлое.
– Да, ты права: я уеду совсем скоро.
– …
– И все же приятно было в прошлый раз вместе пообедать.
– …
– Не посоветуешь, что бы такого почитать из Стефана Цвейга?
– …
– Я смотрю, много стало полных людей. Тучных. В наше время такого не наблюдалось, ты согласна? Не припомню в Бристоле ни одного толстяка.
– …
– Почему этот дебил зовет тебя Мэри?
Счастье, что я пристегнулся. В этот раз Вероника на скорости около двадцати миль в час въехала двумя колесами на бордюр и ударила по тормозам.
– Вон, – бросила она, глядя перед собой.
Кивнув, я отстегнул ремень и медленно выбрался из машины. Придержал дверцу дольше, чем требовалось, просто чтобы напоследок досадить Веронике, и сказал:
– Резину загубишь такой ездой.
Она рванула на себя дверцу и умчалась прочь.
На обратном пути, сидя в поезде метро, я ни о чем не думал и только прислушивался к своим ощущениям. Но даже их не мог осмыслить. И только ближе к ночи попытался разобраться в событиях минувшего дня.
Причиной моего глупого, унизительного положения стала – как я там назвал ее для себя несколькими днями ранее? – «неизбывная надежда человеческого сердца». А еще до этого – «заманчивая перспектива преодолеть чужое презрение». Обычно я не страдаю избыточным самомнением, но меня явно опустили ниже плинтуса. Простое намерение получить то, что мне положено по завещанию, выросло в нечто большее, затронувшее жизнь, время и память, которыми я живу. А вдобавок еще и разбередило желание. Я думал – каким-то уголком разума я действительно так думал, – что сумею начать сначала и многое изменить. Что поверну время вспять. У меня достало тщеславия – если не сказать хуже – вообразить, будто я способен и даже обязан снова влюбить в себя Веронику. Когда она спрашивала по электронной почте, не хочу ли я замкнуть круг, мне и в голову не пришло искать в этих словах язвительную насмешку – я воспринял это как откровенность, а то и флирт.
В своем отношении ко мне она, если вдуматься, была последовательна – не только в эти месяцы, но и во все истекшие годы. Я не отвечал ее требованиям, она выбрала Адриана и сочла, что не промахнулась. Это, как я сейчас понял, было самоочевидно – и с философской, и с какой угодно точки зрения. Однако я, не разобравшись в собственных мотивах, вознамерился ей доказать, пусть и с большим запозданием, насколько она была не права. Точнее, насколько она была права в своих первых ощущениях, когда мы с ней только-только потянулись друг к другу душой и телом, когда она оценила мои пластинки и книги, когда сочла возможным представить меня своим родным. Я рассчитывал побороть ее презрение, переплавить свои угрызения совести в чувство вины и заслужить прощение. Почему-то я себе внушил, что мы сумеем стереть наше раздельное существование, вырезать кусок магнитной пленки, на которой записаны наши судьбы, и склеить края, вернуться к развилке и пойти той дорогой, что меньше хожена, а то и вовсе не проторена. Но у меня снесло крышу. Вот старый дурак, обругал я себя. Седина в голову – бес в ребро, как говаривала моя покойная матушка, читая в газетах истории о стариках, которые влюблялись в молоденьких и разрушали семью ради жеманной улыбки, копны волос и пышного бюста. Конечно, мне бы она сейчас такого не сказала. А я даже не могу спрятаться за банальной фразой о том, что все мужчины в моем возрасте одинаковы. Нет, такого дурака, как я, еще поискать – чтобы возлагал свои убогие надежды на самый неблагодарный объект желания.
