Через несколько минут троица присоединилась к двум любителям пива. Опекунша подошла к стойке и сделала заказ. Меня поразило, что эти люди, по-детски шумные на улице, вели себя тише воды ниже травы и в магазине, и в пабе. Вновь прибывшие получили безалкогольные напитки. Мне послышалось, что кто-то из них произнес «день рожденья», но я мог ошибаться. Решив, что теперь самое время заказать ужин, я направился к стойке. Определенного плана у меня не было. Трое вновь прибывших, которые еще не успели занять столик, ненавязчиво повернули ко мне голову. Я вторично обратился к фалеристу с приветливым «Добрый вечер!», и он отреагировал, как в первый раз. Придурковатый оказался прямо передо мной, и я, прежде чем подойти к стойке, внимательно его рассмотрел. На вид ему было под сорок: высокий, бледный, в сильных очках. Мне показалось, он сейчас опять повернется спиной. Но произошло то, чего я никак не ожидал. Он снял очки и посмотрел на меня в упор. У него были спокойные карие глаза.
Почти непроизвольно у меня вырвалось:
– Я – друг Мэри.
Сначала он заулыбался, но тут же пришел в смятение. Отвернулся, стал тихонько канючить, засеменил к индианке и схватил ее за руку. Я подошел к стойке, половиной зада опустился на барный стул и начал изучать меню. Не прошло и минуты, как рядом со мной возникла смуглая опекунша.
– Прошу прощения, – обратился я к ней. – Надеюсь, я ничего плохого не сделал.
– Не знаю, – ответила она. – Им волноваться вредно. Особенно сейчас.
– Я его видел и раньше, вместе с Мэри, когда она сюда приезжала. Я – ее друг.
Она покосилась на меня, словно оценивая мои намерения и правдивость.
– Тогда вы сами должны понимать, – тихо выговорила она, – правда же?
– Да, разумеется.
Что характерно: я действительно понял. Мне больше не требовались ни фалеристы, ни молодые социальные работники.
Все ответы были написаны у него на лице. Нечасто такое случается, да? По крайней мере, в моем опыте – крайне редко. Все мы что-то такое слышали, что-то читали – и вот оно, найденное свидетельство, наше собственное доказательство. Но когда внешность противоречит словам, мы склонны полагаться на внешность. Бегающий взгляд, вспыхнувший румянец, легкий тик – и все становится ясно. Мы тут же отметаем лицемерие или ложь – и видим неприкрытую истину.
Но тут вышло иначе, гораздо проще. Никакого противоречия не было: я все понял по его лицу. По глазам – по их цвету и выражению, по бледности щек, по контуру скул. Доказательством служили и его рост, и пропорции тела, и мускулатура. Это был сын Адриана. Не видя ни свидетельства о рождении, ни результатов анализа ДНК, я сам это понял и прочувствовал. Да и по времени все совпадало: возраст именно тот.
Моя первая реакция, каюсь, оказалась эгоцентрической. Я поневоле вспомнил, что написал в той части письма, которую адресовал Веронике: «Вопрос только в том, успеешь ли ты забеременеть, пока он не поймет, что ты зануда». В тот момент это было сказано даже не всерьез – я просто изгалялся, не зная, как бы ее уколоть. На самом деле, пока мы встречались с Вероникой, я находил ее то обворожительной, то загадочной, то придирчивой, но занудой – никогда. И даже сейчас, после многолетнего перерыва – притом что список прилагательных нуждался в корректировке: несносная, упрямая, высокомерная, но все еще обворожительная, – занудой она не стала. Так что обвинение было столь же несправедливым, сколь и оскорбительным.
