Предчувствие любви полностью

Земля начала вращаться вокруг меня.

Это открытие я сделал давно, еще при первом своем старте в небо. Помню, как только моя окрыленная машина устремилась ввысь, наша крутобокая планета вздрогнула, качнулась и, набирая скорость, ринулась в невообразимое круговращение. Все так и мелькало по сторонам, все сливалось в сплошные разноцветные полосы.

Были потом еще более отчаянные полеты, была ни с чем не сравнимая акробатика в зоне высшего пилотажа, и всякий раз повторялось одно и то же. Оттуда, с большой высоты, земной шар казался огромным волчком. Он то и дело соскакивал со своей оси, неистово шарахался куда-то вбок, невесомо опрокидывался и на какой-то миг пропадал из поля зрения, чтобы тут же сигануть на новую орбиту. А я неизменно оказывался в центре всех орбит, и от восторга у меня сладко щемило в груди.

Во всю свою луженую глотку рокотал мотор. С дикой удалью свистел рассекаемый крыльями воздух. Весело, с неуемным молодым азартом выписывал пилотажные пируэты мой самолет, и уже как-то по-свойски озоровала земля.

Не только там, вверху, но и на аэродроме, когда я выходил из кабины, меня слегка покачивало и горизонт плыл перед моими глазами. Так бывало, пожалуй, лишь в детстве, когда меня, осоловелого, снимали с качелей.

Постепенно головокружение прекращалось. Облака, деревья, дома — все водворялось на свои прежние места, все обретало привычную неподвижность и оставалось незыблемым до очередного полета.

Рассказать о своих ощущениях я не решался. А если это было только у меня? Засмеют ведь…

И вдруг совершенно неожиданно мной, овладела небывалая самоуверенность. Это случилось вскоре после выпуска из училища, когда я получил диплом военного летчика. Точнее — в тот день, когда перед строем нашей курсантской эскадрильи был оглашен приказ, коим мне присваивалось офицерское звание — лейтенант.

Взрывная волна радости подняла меня выше седьмого неба. Какие дали распахнулись передо мной, какие перспективы — дух захватило!..

Вот тут земля дернулась и пошла, пошла, из-под моих ног. Меня качнуло. Нарушив торжественность момента, я нечаянно толкнул плечом соседа по шеренге.

Глянул: кого? А это — Пономарь! Вообще-то, если полностью, то Пономарев, Валентин Пономарев. Веселый парень, свойский. Но язва та еще. Не язык — жало. Словом, Пономарь. А чего это он оказался возле меня — левофлангового? Ведь обычно красовался чуть ли не на самом правом.

Ах, да, училище закончено: можно позволить себе хотя бы какую-то маленькую вольность. Вот многие и заняли не свои места, лишь бы формально обозначить строй.

А с Пономарем лучше не связываться. Ну вот, так и есть. Сильно ли я задел его — чуть коснулся, а он уже взял меня на мушку. Сощурил свои хитрющие глаза и выразительно щелкнул себя пальцем по горлу:

— Уже хватил? Да?

Ему дай только повод — разведет турусы. Поэтому я промолчал.

Слева рядом со мной стоял Зуб. Вообще-то, если полностью, то Зубарев, Николай Зубарев. А попросту — Зуб. Наивняк жуткий. Любую чушь сморозь — поверит! Вот и сейчас Вальке поверил и не то с упреком, не то с сожалением обронил: «Эх ты!..» — да еще и за локоть поддержал, точно я и в самом деле с трудом держался на ногах.

Всех, кому присваивалось офицерское звание, командир вызывал поименно. Они выходили вперед, гордо вскинув голову и печатая шаг. Я тоже рубанул строевым, словно на параде, но… споткнулся. А чтобы не грохнуться, не растянуться на виду у всего строя, подпрыгнул и сбалансировал руками. И сразу же ритуальную тишину, точно орудийный залп, потряс взрыв хохота. Настигая меня, осколками полетели реплики:

— На радостях в пляс пошел!

— Вспрыснуть успел…

— Ловкач!..

Давно ли под строгим взглядом командира все замирали, вытянув руки по швам, как под гипнозом, а отныне — сами с усами. Так что знай наших! Летчики, дескать, соблюдают дисциплину строя только в воздухе. А на земле для нас шагистика постольку-поскольку.

И пошло: шум, смех. Подумаешь, оступился человек на ровном месте. Никто от такого не застрахован. А вот поди ж ты…