Я замолкаю, не решаясь выговорить то, что уже крутится на языке. Это нелепо. Это странно и страшно. Может быть, я совсем свихнулся. Может быть, свихнулся не я, а весь остальной мир. Впрочем, последнее хотя и более замечательно, но менее вероятно.
— Знаешь, как смешно: за все эти четыре года я так и не смог заставить себя поверить, что люди умирают по-настоящему…
Она тут же откликается:
— Это легко понять. Ты всегда был мальчишкой, играющим в игрушки. И остаёшься таким, несмотря на весь твой опыт. Знаешь, я тебя за это даже уважаю.
Я молчу, потому что ответа на такое быть не может.
Просто не может.
Да, конечно. Я играю. В Троянскую войну. Хотя нет, я путаю: в Троянскую войну играли солдаты главнокомандующего Объединёнными десантными силами лорда Агамемнона. А мы сейчас играем в другую войну — Мировую. Это куда интереснее. Наверное, мой знакомый мальчик по прозвищу Ахилл был бы рад такой большой игре.
Кажется, я действительно схожу с ума.
Эта мысль приносит некоторое облегчение. Как же всё-таки здорово было бы сойти с ума, свихнуться, — и не в качестве фигуры речи, а по-настоящему. Чтобы связали, надели смирительную рубашку. Заперли в одиночную камеру для буйных. Чтобы не пришлось больше играть во все эти проклятые игры. Ведь с сумасшедшего — совсем другой спрос…
Слишком это хорошо, чтобы сбыться.
К тому же здесь, в Империи, камер для буйных нет. Здесь сумасшедших просто убивают.
Так что не стоит и мечтать.
А для самоубийства есть более эффективные способы. Например, девятимиллиметровый «оскар».
Или Саксонский фронт.
Если верить штабистам. Первая дивизия генерала Сергеева уже оттуда снялась и сейчас пробивается на юг — то есть на соединение с нами.
Похоже, мы всё-таки хотим жить. Интересно, зачем?
Хеттские львы слепо уставились на меня с подставки лампы. От них веет Азией. Доминирующим континентом, на котором пока всё спокойно.
Ведь век ещё только бронзовый…
Железный век начнётся утром — со звонком будильника, который поставлен на четыре тридцать.
Я решаюсь.
— Ладно. Раз уж я мальчишка, я скажу тебе ещё кое-что — совершенно мальчишеское…
Она чуть поворачивается и смотрит на меня с лёгким любопытством — и с обычным спокойствием. Она понимает, что речь идёт вовсе не о признании в любви.
Всяческие признания — это ступень, которую мы уже переросли… так, впрочем, и не ступив на неё. И тем не менее — да. Переросли. Взявшись сейчас выяснять, кто из нас кого больше любит или не любит, мы стали бы похожи на детей, ссорящихся из-за конфетного фантика.
Такие пустяки.
И с этой мыслью подкатывает страх.
Вполне, однако, терпимый страх. Не такой, как под обстрелом или под дождём бомб с пикирующих бомбардировщиков. И не такой, как в стойке «смирно» перед блок-фюрером, готовящимся ударить тебя по морде железным кулаком. И даже не такой, как в момент принятия решения, которое должно переломить всю твою земную судьбу…
Право же: на этот раз случился сущий пустяк.
Просто мои чувства перестали быть человеческими.
Просто я перестаю быть человеком.
Иными словами — начинаю превращаться в бога.
— Вечность — царство ребёнка, — говорю я вслух.
Ольга опять сразу понимает. Я уже привык, что она умеет сразу понимать даже очень неожиданные вещи.
— Хочешь сказать, что ты меня ненавидишь?
Вопрос попал в точку, признаю я про себя. Что ж, надо отвечать…
— Да.
Да.
Было бы нечестно это скрывать.
Ребёнок, сидящий во мне, не может простить, что его подразнили и не дали игрушку.
Поэтому я ненавижу тебя.
Но это не мешает мне тебя любить.
Какая я сволочь.
Впрочем, все боги — сволочи.
Да, я определённо схожу с ума. И последними остатками сознания понимаю, что собираюсь продолжать в том же духе.
Бездна расширяется, как граммофонная труба. Пространство Лобачевского.
А дальше — только молчание.
…Абсолютно не помню, произнёс я всё это вслух или нет. Знаю только, что Ольга меня поняла. Поняла — и даже не отшатнулась от отвращения. Впрочем, я, как обычно, хочу слишком многого…
Но и что сказать, она тоже не знала.
Слова нашёл я.
— Прости. По крайней мере, я был честен. И сделал всё, что мог.
Я мысленно повторяю свои слова, проверяя их на вес. Они совсем лёгкие и при щелчке отзываются не слишком гулким звоном, как грошовая жестянка.
— Мы оба сделали, что могли, — говорит Ольга с таким видом, словно она погружена в раздумье о чём-то постороннем. Я знаю, что это не так. Проходит ещё секунда, она поворачивает голову и смотрит на меня в упор — глаза в глаза. И я понимаю, что это сигнал к закрытию занавеса.
Сейчас будет сказана последняя фраза.
— Храни тебя Бог.
Спасибо, отвечаю я беззвучно, но так, что она понимает. Спасибо, и… Впрочем, достаточно. Вот теперь — уже и впрямь достаточно.
Меня вдруг охватывает чувство небывалого покоя.
Как будто после долгого утомительного пути лодка ткнулась в берег.
Берег.
Волны.
Только волны. Без облика, без времени, без цвета и шума. Они просто есть, и этого вполне достаточно.
Качайте меня, волны, какие вы ласковые, как с вами хорошо… — повторяю я очень долго.
И вдруг меня словно бьёт током. Я внезапно понимаю, с чем имею дело — и что сейчас будет.
Это не волны — это музыка в темпе адажио!
