– Я видел, – он поморщился. – Не на нашей лодке, на К-314, меня туда прикомандировали. Командир исстрадался: хочу, мол, нормально дышать, кашель замучил. Начхим ему и подкрутил на двадцать один процент. А я, думаю, что сделать могу – не лезть же против командира и начхима, я на флоте без году неделя, старлей, только-только из училища… зассал, короче, – он махнул рукой. – Двух часов не прошло – загорелся анализатор, и у матроса, который с ним возился, сразу волосы загорелись, одежда. Хорошо, нас четверо было в отсеке – он, я и ещё два матроса. Пламя сбили кое-как, затушили.
– Он выжил? – выдохнула Саша. Ивашов кивнул.
– Ожоги на всю жизнь, семь месяцев в госпитале. С флота списали, конечно. Я вот думаю: раскрой я тогда рот, мог я этого не допустить? Вряд ли, кто бы меня слушать стал… а всё ж таки…
Он махнул рукой.
– Короче, Вершинин, имей в виду: цветы подохнут так и так, а у тебя есть шанс сохранить свою шкуру целой. Не проеби его.
– По местам стоять, к всплытию, – донёсся из динамика ясный голос командира. – Всплывать на перископную глубину с дифферентом пять градусов на корму.
«Всплывать», – стукнуло, заколотилось у Саши в затылке. Внутри всё билось, пульсировало. Всплывать.
– А скоро всплывём, как думаешь? – тихо спросила она. Ивашов пожал плечами.
– Минут пятнадцати хватит.
Она чувствовала – губы улыбаются сами собой. Хотелось обнять Ивашова – или кого угодно, обнять и кричать от радости.
Всего только пятнадцать минут – и солнце.
– Сигнал слабый, тащ командир, – связист повернулся в кресле, сдвинул наушники на затылок. – Помехи.
– И что мне с этим делать? – Кочетов пожал плечами. – Сказать: «Извините нас, товарищ командир дивизии, у нас тут жужжит и мы не слышим ваших ценнейших указаний?» Ебись как хочешь со своим пультом, Илья, а связь мне дай. Нормальную связь.
– Тащ командир, всё нормально будет, – скороговоркой пробормотал Илья, розовый ото лба до шеи. – Ещё восемь минут. Сейчас настроим.
– Давай, сокол ясный, настраивай, – Кочетов откинулся на спинку кресла, помассировал веки.
Илья справится, в этом Кочетов даже не сомневался. И в дивизии их не за что особо рьяно костерить – так, слегка, в порядке профилактики. График они держат, осталось пройти один участок, который любят прослушивать натовцы, а дальше будет попроще – до того момента, как они войдут в квадрат и начнут готовиться к стрельбам. Эх, были б это нормальные, привычные, сто раз испытанные ракеты…
Кочетов ещё с училища был уверен, что от всяких режимов секретности больше вреда, чем пользы: экипаж должен знать перед походом, на какое задание он идёт и зачем. И вот в первый раз он чувствовал себя немного легче оттого, что задание запрещено было сообщать команде до входа в заданный квадрат.
Ладно. Отстреляются, вернутся – он ещё поговорит с теми, кому пришло в голову заварить эту кашу.
– Роман Кириллыч, – негромко произнёс старпом, наклонившись к его креслу, указал взглядом в сторону выхода. Кочетов поднял голову, повернулся и увидел в дверном проёме щуплую фигуру журналиста.
– Товарищ командир, – журналист вытянулся, отвёл плечи назад, – прошу разрешения войти в центральный пост.
Ну вот куда его всё время несёт некстати?
Кочетов нарочитым движением приподнял рукав на запястье, взглянул на циферблат.
– Александр Дмитриевич. Быстро говорите, что у вас, или приходите через час.
Щёки журналиста порозовели, он нервно обхватил ладонью запястье.
– Извините, я не вовремя… Я только хотел узнать, когда можно будет выходить наверх.
– Наверх? – переспросил Кочетов. О чём он вообще, что ему надо за пять минут до сеанса связи?
– Ну да… на палубу.
Кочетов посмотрел на старпома, старпом пожал плечами. Из-за пульта связи послышался резкий смешок, тут же оборвавшийся: Илья вспомнил, где находится.
– Товарищ командир? – журналист уже раскраснелся ото лба до шеи. – Я что-то не так сказал?
Кочетов беззвучно вздохнул.
– Александр Дмитриевич, я не совсем понял, как вы собрались выходить наверх в подводном положении.
– В подводном? – глаза парня широко раскрылись. – Как – в подводном? Я думал, сеанс связи…
Кочетов подавил усмешку. Журналист, в конце концов, не виноват в том, что не знает элементарных вещей.
– Сеанс связи проводится на перископной глубине. Наверх выдвигается антенна, а сама лодка остаётся под водой, чтобы не тратить ресурсы зря.
– Так что с прогулкой вы погорячились, – вставил старпом. – Вы, это, Александр Дмитрич, пиздуйте к себе или куда вам там ещё надо. Не до вас сейчас.
Журналист стоял молча. Пальцы выпустили запястье, на котором уже выступили красные отпечатки, руки безвольно повисли. Взгляд остекленел, упёрся в одну точку – куда-то за плечом Кочетова, за пультами.
Кочетов уже собирался окликнуть его, повысить голос, но журналист моргнул, шевельнул губами:
– Извините.
И вышел.
Старпом захохотал, не успели ещё стихнуть шаги. Механик, штурман, связист, ребята-ракетчики дружно подхватили, даже акустик высунулся из своей рубки узнать, что стряслось – и издал ухающий вопль неясыти, не дослушав.
