Ерунда какая-то. Да, девчонки говорили – кто-то в эти дни лежит пластом с грелкой в ногах, кто-то еле передвигает ноги и глотает но-шпу горстями. Но она-то – рассекала на велике по набережной, бегала сдавать зачёты, забиралась с альбомом и красками на склон, согнувшись в три погибели. Ну, ныла поясница пару дней, так она на это и внимания не обращала. А тут…
А тут глубина сто восемьдесят метров, чего ты хочешь. Не мудрено, что организм лихорадит. Хорошо бы к доктору зайти, взять таблеток – да не дай бог начнёт выяснять, что с ней, потребует её осмотреть. Нет, нельзя рисковать. По крайней мере, трюмные не разглядывают мусор, который выбрасывают из лодки. И бельё здесь не стирают, оно тоже летит в мусор, на смену выдают новое. Вот только в душ, конечно, каждый раз не набегаешься… ну ничего, влажные салфетки есть. Главное, чтобы никто…
Ай, ай, да ж что такое-то.
– Вершинин, а ты чего не ешь? – сосед, Паша Карцев, смотрит на неё искоса. – Не заболел?
– Нормально всё, – она растягивает губы в улыбке. – Просто неохота.
– Тогда я возьму твою котлету?
Цепкая рука Карцева с вилкой уже тянется к вожделенному мясу. Саша устало кивает:
– Не лопни.
– Такой разве лопнет, – фыркает акустик. – Ему хоть за всю команду брюхо набивай – всё мало будет.
Через стол Караян что-то рассказывает, блестя глазами, энергично жестикулируя ладонью. Все смеются, у командира подрагивают уголки губ, замполит недовольно хмурится. Караян поворачивает голову, смотрит на неё, поднимает брови – словно бы с вопросом. Она пожимает плечами. Недоеденный кусок хлеба всё ещё у неё в пальцах, она машинально отправляет его в рот.
В ноздрях противно зудит. Апельсиновый сок в стакане, кажется, отдаёт ацетоном. И ещё чем-то противно-маслянистым, сладковатым… или дело не в соке?
Саша поднимает взгляд от стакана, нервно вертит головой. Странно: так всегда пахло – или только сегодня? Сок этот она уже три недели пьёт.
Нет, нет, это где-то рядом, это…
Саша задирает подбородок, разглядывая скрученные листья фиалок в горшке, блеклые бутоны. Командир за своим столом натужно кашляет, прижимая ладонь ко рту, снова наклоняется над тарелкой, и Саша чувствует, что у неё самой скребёт и в горле, и в носу, и даже, кажется, в ушах.
– Фиалки? – доктор Агеев смотрит на неё с интересом. – А что, вполне может быть. Они выделяют эфирные масла – не в большой концентрации, но всё же… Слушай, а ведь когда батя не ходил есть в кают-компанию, ему вроде как легчало. И привезли их нам аккурат перед автономкой, до этого всё какие-то белые лилии чахли.
– Аллергия, – Саша утвердительно наклоняет голову. – Наверняка.
– Ну, тогда, как только снимают режим тишины, я посылаю матросов – пусть побросают всё это ботаническое царство в мусор к ядрёной матери. Молодец, журналист. А то батю нашего обследоваться не затащишь – поди пойми, от какой дряни его так сгибает пополам.
– Рад помочь, – Саша серьёзно кивает. – Слушай , а может, не надо выкидывать? Поставим их куда-нибудь, где командир редко бывает. К тебе… или хоть к старпому в каюту.
– Старпом нам эти фиалки знаешь куда запихнёт? – Агеев усмехается. – И потом, кто не создан для железа, всё равно на нём засохнет. Тут не надо сентиментальничать. А то приходил ко мне сегодня один… тонко чувствующий лирик, бля. Вьюноша бледный со взором горящим.
– Ты про кого?
– Знаешь такого – матроса Ольховского? Приходил ко мне плакаться, что лодка – слишком грубое место для его нежной душевной организации и что он хочет наверх, на солнышко.
Саша беззвучно вздыхает.
– Его можно понять.
– Понять – можно, а делать с ним что? Почему я, например, не сучу ногами по кушетке и не скулю «хочу к мамочке»? Почему ты, журналист, понимаешь, что, раз тебя хер кто достанет из лодки на свежий воздух, надо улыбаться и не истерить, а он, матрос – не понимает?
Она молчит. Что тут сказать?
– Понабрали детей на флот, – Агеев тянется за блокнотом, листает.
– Как, ты говоришь, его фамилия?
– Ольховский. Здоров, главное, как лошадь, а в голове – полный бардак…
Саша встаёт, и поясницу вновь простреливает – она с трудом удерживается от гримасы.
– Ну так ты разберёшься с фиалками?
– Ага, и командиру доложу, как ты их ловко вычислил, – Агеев улыбается во весь рот. – Бывай, журналист.
Он протягивает Саше ладонь, она с удовольствием жмёт её – и всё-таки решается:
– Слушай, а пару таблеток но-шпы не дашь?
– Дам, конечно, – Агеев лезет в шкафчик, – а тебе зачем?
– Да живот прихватило. Ерунда.
– Это бывает, – смеётся Агеев, – ты же знаешь, какая у нас тут вода после двойной дистилляции? С непривычки кишки в трубочку свернутся. На, – натряс жёлтых кругляшек Саше в ладонь, – только смотри, если до завтра не пройдёт или сильнее заболит – сразу ко мне.
– Спасибо, – Саша выдыхает с облегчением, запивает таблетки водой и уходит.
Облегчения хватает до ближайшего переборочного люка: скручивает так, что она с трудом разгибается.
Привалившись плечом к стене, она дышит ровно, медленно, глубоко. Сейчас таблетки начнут действовать, и будет легче. Сейчас.
– Вершинин, ты что, помираешь?
