Интересно, что когда я обратился к президенту Академии сельскохозяйственных наук Т.Д.Лысенко (Лысенко Трофим Денисович (1898-1976) – Герой Социалистического Труда, академик, создатель псевдонаучного «мичуринского учения» в науке. В результате его деятельности были разгромлены научные школы в генетике, ошельмованы честные учёные, затормозилось развитие биологии и сельского хозяйства.) (а он тогда считался одним из самых передовых и прогрессивно настроенных учёных), то он, выслушав меня, безапелляционно ответил, что я прав и что новые изменения даже у ног лошади могут рассматриваться, как прогрессивные естественные изменения. Я изложил ему свои взгляды, заключающиеся в следующем.Чем раньше начинается совершенство человеком живой природы, её переделка, тем эффективнее результаты. Воздействие, начиная с рождения жеребёнка, должно быть целесообразным. Фиделио II с самого раннего возраста жил на природе и следовал на прогулках за своей матерью Дидой по различной пересечённой местности. Ему уже тогда приходилось переходить ручьи, перепрыгивать через канавки, лежащие поперёк дороги, поваленные деревья и т.п. Когда ему было шесть месяцев, я ставил для него в манеже небольшие препятствия простейшего вида и он, бегая на свободе, с удовольствием прыгал через них, поощряемый кусочком сахара. Постепенное усложнение барьеров выработало в нём великолепную технику преодоления препятствий. Он никогда не тратил сил больше, чем это было нужно в том или ином случае, как бы «облизывая» препятствия, а не перелетая через них «с запасом», как говорят конники.В полтора года его подседлали. К седлу его приучали осторожно, с тем, чтобы новые ощущения (не очень приятные, надо думать!) не вызвали бы у него бурю протеста. При объездке молодых лошадей это часто случается. Я считаю, что человек должен это делать так, чтобы не травмировать психику животного и не вызывать у него неприятных ассоциаций в будущем. В течение нескольких дней я расхаживал с ним рядом, приучая его к правильной реакции на повод. Когда жена осторожно села на него, он воспринял это, как норму, как хорошо объезженная лошадь. Поездив минут пять, жена слезла с жеребёнка, огладила его, дала кусочек сахара и… дальше всё пошло очень просто.К одному году и 10 месяцам он, не задумываясь, прыгал под всадником – мастером спорта Куликовской – любые конкурные препятствия. Первые же его выступления вылились в блестящий фурор, но… кто бы мог подумать, что даже хорошее может быть воспринято патологически? Видимо, воспитание Васи было передано отцом в неподходящие руки!А вот что произошло у Лысенко. Выслушав меня, он позвонил в секретариат Г.М.Маленкова (Маленков Георгий Максимилианович (1902-1988) – государственный деятель, в описываемый период – заместитель председателя Совета Министров СССР, курировавший вопросы сельского хозяйства.) , но того не оказалось на месте. Тогда Лысенко передал по телефону: «Скажите товарищу Маленкову, что Громов в своём деле прав, а его противники – консерваторы». Но он не знал, кто эти консерваторы (я ему не сказал). А когда он это узнал, то отказался от дальнейшего участия. Но, к счастью, всё стало на свои места. Тем более что Вася, после свидания с Климентом Ефремовичем, снова созвал Федерацию конного спорта СССР, на которой при мне объявил всем: «Михаил Михайлович оказался прав, а мы – неправы».После этого все участвовавшие до этого в моём обвинении стали снова любезны со мной, ласково здоровались, как ни в чём не бывало.Но осадок от всего этого оставил глубокий след в моём сознании и лежит тяжёлым бременем неизгладимо.ОБ ОХОТЕ И ПРИРОДЕЯ задумался: а стоит ли вообще писать о таком атавистическом увлечении, которое не всем современным людям понятно. Люди, выросшие (иногда поколениями) в городе, вообще не представляют себе, что это занятие может быть страстью, увлечением. Я знаю, например, что на вопрос: «Любите ли Вы собирать грибы?» некоторые совершенно равнодушно отвечают: «Нет, никогда их не собирал и не собираюсь этим заниматься». А ведь есть и другие, у которых при виде коричневой шляпки в траве вспыхивает радостно-волнующее чувство, которое порой невозможно выразить словами.А кто же не знает, что собирать землянику, раздвигая душистую, свежую, цветистую траву руками и видя усеянное зрелой ягодой местечко, – не только удовольствие, а радость жизни?! Что может быть волшебней запаха земляники?! Кто может отрицать это? Когда понюхаешь только что набранную землянику, то кажется, что нет на свете и не может быть лучше запаха. Чудо свежести и услады ароматом! Я помню и сейчас, как, набрав целую кринку земляники на полянке возле молодого березняка, сам не зная почему прилег в пахучей траве на спину и смотрел в синее небо, по которому плыли ранние небольшие кучевые облака; слушал, как трещат кузнечики. А иногда надо мной порхали бабочки и мне тогда ничего не хотелось – я был в упоении. Я вспомнил этот случай по ассоциации. Когда я был уже взрослым, один музыкальный педагог мне рассказал, что П.И.Чайковский, лёжа как-то в траве и глядя в небо, почувствовал вдохновение и написал «Романс для фортепьяно фа-минор, сочинение 5-е», посвященный Дезире Арто (он был в неё влюблён).А кто же не собирал лесной малины, припрятав в землю кринку деревенского молока? О, люди города, за праздничным столом, в табачном дыму так много высказывающие пожеланий здоровья и счастья! Ведь не говоря о силе впечатлений и смене настроений, наблюдение за живой природой, изучение её живого мира обогащает душу, развивает ум, повышает интеллект. А какие волнующие настроения – манящие, зовущие, томящие неразделённостью чувства?!Несмотря на разные мнения, я решил всё же написать о своём отношении к охоте и участии в ней, тем более что «из песни слова не выкинешь» – книга-то озаглавлена «На земле и в небе», а мне часто приходилось охотиться «на земле». Думаю, что эти занятия и увлечения, если не многое, то всё же кое-что раскрывают в психологическом облике людей и, разумеется, оставляют в нём след творческой мысли. Поэтому я и написал эту главу.Давайте вспомним И.С.Тургенева, его «Записки охотника». Если читатель внимательно прочитал главу о моём детстве, то он вспомнит, что ружьецо я получил в руки уже в семь лет. Это было начало, породившее страсть. Я начну не с самого интересного для малосведущего в этой страсти.Лет 17-18-ти я как-то ненадолго, всего на 2-3 дня, навестил своё родное Терёбино, прихватив с собой своё малокалиберное ружьецо. Собираясь домой, я уложил вещи, смазал и упаковал ружьё и пошёл проститься с родными местами природы. Обходя рощу, что недалеко от дома, я увидел с высокого обрыва, сквозь кустарник, сидевшего на речке селезня, который меня не заметил. Что делать? Разные люди в этом случае поступили бы по-разному: один, не утруждая себя ничем, взглянул и прошёл бы мимо дальше, не обратив внимания вообще; другой – вспугнул бы птицу… А я? Конечно же, я не мог пройти мимо… Во мне вспыхнула страсть, аж «мурашки» пошли по телу.Я неслышно удалился. Прибежал домой. Распаковал ружьё, протёр масло (иначе не будет точности в выстреле). Вернулся. Подкрался. Селезень продолжал сидеть… Выстрел – и удача… Вернулся домой, вычистил и смазал ружьё, снова его запаковал.Страсть непреодолима. Уж если я загорелся страстью, то не только не поленюсь, но и преодолею что угодно с великим терпением и настойчивостью. Но при этом строгость к себе, контроль, анализ своих поступков всегда со мной, кроме одной страсти, которая «законов всех сильней». Но это просто к слову.Но настоящая охота началась для меня примерно с 1935 года, когда я встретился с одним блестящим охотником, изумительным стрелком, большим, едва ли не уникальным знатоком охотничьего оружия – Вячеславом Константиновичем Радченко. Он-то меня и соблазнил поехать вместе с ним на охоту. Он был в то время начальником охотничьего хозяйства, поэтому места охоты ему были хорошо известны. Эти выезды оставили во мне неизгладимое впечатление. Только настоящему охотнику доступны и понятны чувства предвкушения при сборе на охоту накануне отъезда. Это предвкушение очень похоже на вдохновение.В те времена дорога на Переславль-Залесский (город в Ярославской области.) была покрыта булыжником и до того избита, что ехать на автомобиле можно было лишь со скоростью не более 30-40 км/час. До Загорска природа не привлекала особого внимания. Разве лишь перед самым городком она ласкала наш взор. Проезжая это историческое место, невольно чувствуешь, как волнуют события, связанные с давно ушедшем временем.За Загорском начиналась наша удивительно живописная русская природа. Особенно она восхищала золотой осенью. Тогда казалось, что едешь дорогой, ведущей в рай. Прямая дорога далеко проглядывалась: то круто спускаясь, то поднимаясь, она уходила как бы в таинственную даль, сама разукрашенная по сторонам желтеющими берёзами, кое-где вкрапленными красными осинками и, видимо для контраста, редко попадающимися тёмно-зелёными елями. Но особый колорит, восхищая взор, придавали дубы – то червонного золота, то величавые, буровато-хмурые. И вот наконец, между 101 и 102 километрами от Москвы, с левой стороны дороги, поражая манящей красотой, появлялся песчаный карьер, обрамлённый золотой осенью. Непередаваемой красоты уютное место в русском стиле. Это – традиционный небольшой привал охотников, передышка от дороги. Здесь они, любуясь природой, выпивали и закусывали, предвкушая приезд к замечательному егерю – Герасиму Журавлёву. После отдыха около карьера трогались дальше. И когда волшебно обрамлённая осенними красками дорога заканчивалась подъездом на пригорок, то перед вами внизу вдруг открывался Переславль-Залесский, а слева от него – Плещеево озеро со слегка желтеющей отмелью. За озером раскинулся рыбачий посёлок, вдали на горе виднелись старые монастыри, а за ними дальше – лес, дремлющий в синеющей мгле. Тут окружающая природа преподносила такое великолепие, такую красоту русской величественной картины, поражавшей грандиозностью и широтой просторов, что захватывало дыхание. Невозможно не остановиться, не налюбоваться и не насладиться чарующим видом, наполнявшим душу вдохновенными переживаниями. Волновали чувства, навеянные давней, ушедшей в века историей. Невольно вздохнёшь полной грудью и подумаешь: «Я – человек!» – и жизнь оправдана!Описывая Переславль-Залесский, я невольно припомнил один случай в моей жизни: художница де Ля Босс писала мой портрет (теперь этот портрет – лучший из лучших в Научно-мемориальном музее Н.Е.Жуковского), а в это время её супруг, красивый старик, академик Кардовский (Кардовский Дмитрий Николаевич (1866-1943) – художник, заслуженный деятель искусств России, известный иллюстратор; М.М.Громов ошибается, называя его академиком.) , сидя в кресле и вспоминая Переславль-Залесский, рассказывал интересный эпизод из их жизни.Сидели они как-то на берегу Плещеева озера в рыбацком посёлке на террасе, любуясь пленительной картиной русской природы. В дополнение к волнующей красоте на столе стоял русский самовар. Его шум, парок и запах угольков, порой доходящий с дохнувшим случайно ветерком, невольно всколыхнули в душе чувства, которые заставили Кардовского воскликнуть: «Эх, не хватает только русской тройки!». И надо же случиться, что в это время появился почтальон, ехавший на тройке.Какие непередаваемо красивые минуты жизни мелькают порой. Невольно думается, как нужно уметь ценить даже минуты жизни, вызывающие чувство прекрасного.Насладившись видом, трогаешься дальше, с еще неулёгшимися и неостывшими впечатлениями, и как-то не замечаешь непривлекательной картины города. И вдруг вновь приходится останавливаться. Почти рядом с дорогой стоит чудо старинной русской архитектуры – небольшой храм (насколько помню – ХVI века). Когда входишь в него и смотришь вверх, то удивляешься, каким образом могли люди в то время сделать этот купол? Но что совершенно поражает, так это акустика. Даже в простом разговоре голос окрашивается чудодейственным звучанием необыкновенной красоты. Слушаешь и поражаешься… Да! Поневоле, даже в записанных на пластинках рахманиновских церковных произведениях, слышен этот изумительный акустический пафос. Нет пока таких зданий, с такой особо прекрасной акустикой, где музыка или голос прозвучали бы с таким величием и силой очарования, как можно услышать в древних храмах.При выходе из храма можно видеть остатки крепостного вала, когда-то окружавшего город.Простившись с этой глубокой стариной, интерес постепенно переключается на нетерпеливое предвкушение приезда в деревню Конюцкое к Герасиму. Теперь уже недалеко. В 14 километрах за Переславль-Залесским, чуть не доезжая моста через речонку Нерль, в одном километре вправо от дороги, с пригорка видна деревня Конюцкое. Но попасть в деревню непросто. Просёлок на половине дороги, поперёк её, протекает ручеёк. Мостик через него сломан и кругом валяются доски и 2-3 брёвна. Обычно все ездят правее, прямо через ручей по торфяной грязи. Всё зависит от погоды: повезёт – можно проскочить. Но автомашина, приняв грязевую ванну, после этого бывает сама на себя не похожа, и потребуется немало вёдер воды из колодца, чтобы привести её в нормальный вид. Правда, иногда предупреждённый заранее письмом Герасим встречает гостей с топором и пилой уже у самого моста и подготавливает его для проезда. Это значит, что вам повезло: письмо было получено вовремя, и все улыбаются удаче. По приезде еле выходишь из машины, разминая ноги и всё тело.Наконец-то, хорошо знакомая, давно забытая тишина, нарушаемая лишь пением петухов, гоготаньем гусей, мычанием телёнка, ласкает слух. Словом, попадаешь в родные объятия милой душе деревни. Это не дача с радио, магнитофонами и соседями.У Герасима хороший дом. Сначала все вносят свои вещи и ружья в большую, светлую, чистую комнату. На стенах развешаны портреты предков и родных хозяина. Возле стен несколько кроватей для приезжих и один комод. На нём – керосиновая лампа, подсвечник, будильник и портреты. В середине комнаты – большой стол, на котором всё приготовлено для гостей: шумит самовар, возле него – горшок с топлёным молоком, подёрнутым розово-коричневой пенкой. Молоко такого вкуса можно получить только из русской печки. Окраска же этого молока… Нет, не берусь описывать ни его цвета, ни вкуса – это доступно разве только самому Н.В.Гоголю. Хотя топлёное молоко обычно подаётся лишь к чаю, но невозможно удержаться, чтобы не выпить сразу целый стакан. Хозяйка ставит на стол кринку сырого молока, только что принесённого из погреба. Не надо владеть сильным воображением, чтобы вспомнить его вкус и вид. Добраться до самого молока не так-то просто: оно сверху прикрыто такой соблазнительной густотой, с которой трудно сладить. Но уж если кринка попадала в мои руки, а рядом бывал кусок чёрного хлеба, то ни от того, ни от другого ничего не оставалась, кроме разве что ощущения, с которым сразу идти на охоту было невозможно. Да простит мне читатель, я с малых лет воспитан на молоке и предпочитаю его до сих пор любому напитку. Обмен впечатлениями с хозяином за столом затягивался из-за привезённых ему «лакомств» городского происхождения.К нашему приезду к нему обязательно заходил его постоянный приятель, который всегда был весьма рад нашему приезду и участвовал в общем разговоре, а за трапезой не прочь был вкусить и «угощения». Невозможно не сказать несколько слов о хозяине – Герасиме и о его приятеле. Последнего все знали только по прозвищу «Святой». Первый был Хорь, а второй – настоящий Калиныч.Герасим был настоящим полновластным хозяином в своём доме. Он всегда был женат. Отличный организатор и в доме и на охоте. Заранее им ставились шалаши, предусматривались и подготавливались места остановок. При переходах через ручейки он клал дерево и прятал в кустах посошок для надёжности перехода. Словом, всё у него было предусмотрено. В кожаной сумке у него всегда была сухая береста, спички, махорка, стакан, чай, хлеб, сахар и пр., к ремню прицеплен неизменный чайник из красной меди. Этот чайник, подвешенный на перекладине между двумя рогульками, воткнутыми в землю, быстро закипал на костре. Но с кем не бывает «случая». Герасим однажды «оскандалился». Приезжаю я к нему. Разговорились и выяснилось, что шалаши на тетерева не поставлены. «Как же это так?» – спрашиваю. «Да как, Михал Михалыч… Как у нас, у русских, бывает – всегда две причины – лень да некогда». Сам Герасим был отличным охотником, стрелком и знатоком всех повадок и особенностей психологии как птиц, так и зверей.«Святой» получил прозвище, во-первых, потому, что был всегда холостяком, а во-вторых (и это главное) потому, что выше его сил и убеждений было срезать с живого дерева веточку или что-то сломать; он не мог стукнуть по голове рыбу, чтобы она уснула или свернуть шею подранку, что с искусством проделывал Герасим. Костёр он разводил только из сухого хвороста. Никакого ножа с собой он никогда не носил. На охоте же это был отличный гребец. А как он умел с шестом находить убитую дичь! Ни одна собака не могла бы этого сделать лучше. Он пробирался среди зарослей по слежавшемуся камышу. Это опасно, можно провалиться и нужно обладать навыком и ловкостью это проделывать, нащупывая шестом надёжные места для продвижения. Но дичь он находил просто блестяще. При всех его психологических особенностях и будучи верующим, он любил и готов был разбиться «в лепешку» за «угощение». Прозвище своё он оправдывал и своим внешним видом: представьте себе лицо русского мужика с карими глазами, а главное – с каштановой бородой такой величины и формы, что она могла вызвать зависть у кого угодно.Выпивали оба мужичка «с разумом». Что Герасим, что «Святой» никогда больше 150 граммов за один приём не принимали, иначе, говорили они, делают только дураки. Но без 150 граммов работать, как они считали, нельзя. Вот выпьешь – и хорошо. После «закуски» они угощались 4-6 стаканами чая. На охоте, через каждые 4-5 часов, всё повторялось, но работа их шла блестяще. Герасим и «Святой» так умели грести, что даже любая, самая чуткая птица не могла их услышать.А теперь о самой охоте. Обычно она (весной) начиналась днём, после небольшого отдыха по приезде. При выходе из дома я брал ружьё и патронташ, а Герасим – всё необходимое для того, чтобы провести день и ночь в лесу на берегу реки, а длинное утро следующего дня – для возвращения домой по течению.Дом Герасима стоял на пригорке. Поэтому нужно было спуститься к реке, пройдя метров 250-300. При спуске разговоры могли вестись только шёпотом и то только до реки: там уже ни стукнуть чем-либо, ни разговаривать нельзя было. То, на чём надо было плыть, называлось «коняшкой». Это два выдолбленных дерева, соединённых поперечными досками. На передней доске лежало сено из осоки или солома, так как сидеть приходилось долго. На эту переднюю попереченку садился я – охотник с ружьём, а на корме – Герасим. Стоя с одним довольно длинным веслом, он отталкивал «коняшку», и охота начиналась уже сразу возле деревни.Можно было плыть либо вверх по течению, либо вниз. Вверх было интереснее. Герасим, зная и учитывая повадки уток и направление ветра, так бесшумно грёб, что подавал на выстрел дичь с удивительным искусством. Вначале внимание моё было всецело мобилизовано на ожидание характерного шума, с которым срывались утки. Страстного охотника, особенно поначалу, этот бурный шум среди полной тишины, нарушаемой лишь чуть слышным, внезапно набежавшим ветерком, будоражит больше всего. Какой контраст – все эти звуки и шумы на реке после грохота городской суеты, забот, непрерывных смен настроений. Чувствуешь себя утонувшим в объятиях волшебницы природы.Но вот минули мост. Дальше речонка вилась между кустарниками ольхи и камыша. Совсем смолкнул шум дороги. Вдруг Герасим тихонько настораживает меня своим «ш-ш-ш!». Проходим узенький проток в камыше и перед нами – первое плесо. Через несколько секунд – хлопанье крыльев и шум: взлетает селезень-кряква. Выстрел! Удача. И снова тишина… Нервы успокаиваются, настроение резко меняется. Внимание привлекает уже само плесо, оно кажется очень простым: окружено высоким камышом, кое-где растут кустарники или стоит отдельным деревом ольха. А всё же есть что-то чудесное и необыкновенно красивое в этом. И тишина… Но это только начало. Теперь мы входим в узкий коридор среди камыша значительно выше человеческого роста. Он долго тянется и успокаивает своим однообразием. Вдруг остановка. Оказывается, Герасим остановился, чтобы вынуть рыбу, попавшуюся в поставленную им сетку.Пройдя этот камышовый коридор, я вижу начало длинного плеса. Оглядываюсь, Герасим грозит мне пальцем. Всё ясно: значит внимание…Я не буду далее повторять моменты охоты, но не могу не поделиться сменой впечатлений от поразительных видов в природе. Становится понятным, откуда пошли прелести мрачной, чёрной воды Левитана… Среди этой чёрной глади – вдруг островок какой-то зелени и рядом с ней мелкие тёмно-голубые цветочки. Дунул ветерок, и упавший жёлтый сухой листочек, скользя по поверхности глади, спешит к ненаглядным голубым крохам. Забываешь, что ты на охоте – так сильно переключается настроение от блуждающего внимания.А вот и первая остановка, чтобы просто размять ноги. На сухом берегу – громадная мохнатая ель. Крошечная полянка среди мрачного девственного леса. На поваленном, почти сгнившем дереве греется на солнце ящерица. Мы не понравились ей, и она быстро спряталась.Через несколько минут плывем дальше. Герасим предупредил: «Сейчас будет длинное плесо. Тихо!». И действительно, не знаешь чему отдаться – природе или охоте. Справа – обрамлённая берёзами и редкими елями река, а слева чередуются берёзы, ивы, ольха. Зачарованный, забываешься. Только сильный всплеск и шум взлетающих уток молниеносно пробуждает внимание. Кончается плесо, и с левой стороны появляется чисто шишкинский пейзаж. Сухой берег, громадная старая сосна, небольшая полянка, окружённая берёзами и осинами. Это первое пристанище. Герасим разводит костер, а мне ничего не остаётся, как наслаждаться рябью, набегающей на зеркало плеса от коварного ветерка, да послушать, как шумит сосна, разговаривающая с этим ветерком. Смотришь, зачарованный, на воду, на отражённые в ней деревья в золотом осеннем убранстве и чувствуешь, как томится душа: просит и жаждет, чего-то ей не хватает… Не хватает ей и томит её неразделённое чувство. Чувство прекрасного и шум сосны напоминает романс Рахманинова… «Цветы, да старая сосна, да ты, мечта моя…» Кажется, в этот дивный момент жизни взял бы тёплую руку и прижался щекой к щеке, чтобы сказать: посмотри, как прекрасна жизнь, она – миг, она коротка, но она оправдана!..С грустью бреду к Герасиму. Подкрепляемся. Я на охоте не пил, а Герасим после 150 граммов, которые он закусывал колбасой, выпивал несколько стаканов чая. Восстановив таким образом энергию, он предлагал завершить последний этап.Тронулись. Слева, вдоль берега, потянулся высокий дремучий лес, справа – кустарник, а потом – болота, излюбленное место быстрокрылых чирков. В этом месте речка была узкой и для взлёта уток неудобная. Зная их повадки, я как-то отвлёкся, ничего интересного не ожидая, тем более что природа вокруг была хмурой и непривлекательной. Вдруг слева раздался резкий шум полёта: с сосны слетела птица. Я только хотел вскинуть ружьё, как услышал выстрел… Признаюсь, я отвлёкся и для меня этот выстрел был полной неожиданностью. Непростительная ошибка для охотника! Герасим успел бросить весло, схватить своё ружье и выстрелить по рябчику. Мне казалось, рябчик отлетел так далеко, что я даже не видел, где он и упал ли он. А Герасим молча пришвартовался к берегу, если так можно назвать большую кочку около дерева.
