Предисловие к любви полностью

Но я решил выяснить все до конца. Спросил: «Как ты считаешь, сколько мне лет?» – «Двадцать один… двадцать». Я засмеялся: «Почти в цель! Еще немного и дошла бы до моего семнадцатилетия!» Вика удивилась: как это она могла меня «полюбить», ведь я младше ее! Мы посмеялись. На прощанье она прикоснулась ко мне губами. Губы теплые, нежные…

Словом, выяснил совершенно не то, что хотел… А я совершенно не хочу ее обижать или смеяться над ней. Она еще на первом свидании говорила о каком-то Грише. Вот пусть он и будет. Я не собираюсь его побеждать! Но тогда зачем целуешься?.. Не знаю. Но мне хочется. Мне с ней бывает хорошо и нежно, и я тоже отдаю ей свое тепло и нежность, и в эти минуты я честен перед ней. А потом почему-то становится все равно. И опять эти неуправляемые «приливы» и «отливы»…

…Евдокия Ивановна говорила, что Василий оберегал тебя и к тебе даже не притрагивался. И очень переживал, когда ты уезжала из деревни к родителям. И вот не уберег.

Евдокия Ивановна сказала, что сейчас Василий еще больше бережет тебя и, как и раньше, к тебе не притрагивается. Он за тебя, кому хочешь, горло перегрызет. Никому теперь не доверяет и тебя везде сопровождает: в милицию с тобой ездил, в районную больницу или еще куда, если требовалось. И готов до конца жизни тебя охранять.

Теперь-то я понимаю, почему всю ночь (до утра!) он сидел на краешке твоей кровати, и мы видели носки его огромных сапог, торчащих из-под занавески, отделявшей кровать от остальной комнаты. А мы, четыре парня, спали здесь же на брошенных на пол матрасовках, набитых соломой. И ни одного от него слова, ни одного шепота, не говоря уж о чем-то другом. Да! Да! Он тебя, Матильда, от нас охранял. От нас! Только сейчас начинаю понимать. Вначале-то я думал, как, видимо, и все ребята: просто не хочет ложиться, чтоб тебя не стеснять, ведь ВЫ ждете ребеночка.

И как я осмелился на его место иногда садиться – до сих пор не могу понять.

«– Я хочу тебя… Хочу…»

***

Сегодня до четырех часов пробыл на заседании в Оперном. Можно было не приходить, никто не отмечал пришедших. Дурацкая обязаловка. И зачем пугают отмечалками? Только злость нагоняют, мол, формально все, для «птички». Скучно, конечно: столько цифр… Хотя планы большие, хорошие.

И у меня были большие и хорошие планы по черчению и английскому. Ничего, не впервой. Здесь я сам себе «отмечальщик». Вот – еще начерталка. Брал ее с собой, кое-что прочитал, но не смог разобраться – материал «следы прямой» довольно трудный. А если бы еще были «следы кривой»? Благо, такого в начерталке, кажется, нет.

И еще были планы: увидел в театре афишу и хотел взять билеты на джаз-оркестр, но потом раздумал. С кем я пойду? С Викой? Не знаю.

Но очень хочется сходить. Поделился мыслями с родителями. Папа говорит, что надо идти с Викой, смущаться и стесняться нечего. Правда, о «другом» мальчике я не сказал. Неудобно. Да и о «фигуре» тоже. Намекнул, что, мол, Вика для меня старовата.

Мама согласилась с папой и даже улыбалась, сказав, что, мол, не такая уж она старая. А потом, позднее (папа уже спал), мама вдруг поддержала меня: советует не ходить в театр с Викой, если она мне не нравится и я не собираюсь с ней дружить. Сказала, что потом ей тяжело будет, и все это может быть жестоко с моей стороны.

Жестоко… Слово-то какое придумала. Тоже мне! Причем здесь «жестоко»? Я не собираюсь ее обманывать и вводить в заблуждение. Я же ей ничего не обещаю. Да и у нее, по-моему, нет каких-то серьезных планов.

Вспомнил стих, который пытался сочинять еще после первых свиданий с Викой:

Почему без волненья и страсти

Уста я целую твои?

В наших встречах, конечно, нет счастья

И, наверно, совсем нет любви…