Так чем же он провинился? Он должен был остаться рядом с ней, держа за руку и бормоча какие-нибудь ободряющие глупости, что скоро ей уже не будет больно, и она окажется среди ангелов? Во-первых, он сомневался, что люди здесь верили в ангелов, а во-вторых, она все равно бы его не поняла.
Нет, Панталекис поступил так, как поступил бы на его месте каждый разумный человек – просто оставил девушку на произвол судьбы и ушел.
Мысль, что кто-то мог счесть его из-за этого виноватым и теперь пытался наказать («Убить, – подсказал внутренний голос. – Не обманывай себя, невидимка бегает за тобой вовсе не затем, чтобы дать в морду»), пробудила в нем ярость, пробившуюся сквозь толстый слой страха и еще большей усталости.
– Если вы думаете, будто так легко от меня избавитесь, то сильно ошибаетесь, мать вашу! – заорал он. Вокруг его лица свисали заиндевевшие пряди волос, холодный ветер пытался загнать слова обратно в глотку. Даниэль весь дрожал, словно пойманный в ловушку зверь. – Я не дам себя убить, слышите? Не дам!
Вокруг простиралось белое, продуваемое ветром пространство, когда-то, видимо, бывшее городским парком. Высохшие деревья торчали из снега, будто странные черные уродливые конструкции из колючей проволоки. На них сидели птицы – не настоящие, а механические, о чем Панталекис узнал, когда-то сбив одну из них камнем, после чего та рассыпалась на части, обнажив ржавые внутренности.
Гребаный мир уродов.
Даниэль медленно поворачивался кругом, стиснув в пальцах нож. Глаза болели от вглядывания в белую поверхность, над которой ветер вздымал легкие, холодные как лед хлопья. Низко над головой висело синее небо, с севера наползали набухшие снегом тучи. Близился вечер, и Панталекис знал, что самое время поискать убежище.
Сколько он уже пребывал в бегах? День, больше? Наверняка долго.
Иногда ярость ослабевала, и он позволял себе ненадолго забыться. Неумолимо наваливалась усталость, веки опускались, словно свинцовые, колени подгибались, а сам он чувствовал, как сползает в глубокий темный колодец сна. Пока что в такие моменты его отрезвлял страх, но Панталекис знал, что вскоре усталость одержит верх.
Когда он в последний раз спал? Когда в последний раз что-то ел? Тревога заглушала голод, но пустой желудок почти приклеился к позвоночнику.
Он подпрыгнул, услышав какой-то шорох. Невидимка? Нет, это не мог быть он – на снегу не было видно никаких следов. Именно потому Панталекис столь безопасно себя чувствовал на открытом пространстве. Проблема заключалась в том, что становилось все холоднее и темнее.
Пора поискать убежище, снова подумал он. Лучше всего там, где будут зеркала. Много зеркал. Как он уже успел понять, фигура невидимки отражалась не только в осколках стекол, но также в лужах воды и зеркалах.
Убежище с прошлой ночи уже было засвечено. Невидимка всегда находил Панталекиса, самое большее через два-три часа, и тому снова приходилось бежать. Хромой, с негнущейся ногой, он спасался лишь потому, что мир помогал ему, всегда заранее предупреждая об опасности. Даниэль все лучше различал едва заметные знаки.
Внезапная тишина. Покачивающаяся на ветру ярко-красная ленточка на углу улочки, по которой приближался невидимка. Паутина кабелей, сплетение которых складывалось в образ тысячи следящих за ним глаз. Внезапный блеск солнца на остром как бритва краю трубы отопления.
Однако, чтобы читать знаки, требовалось напряженное внимание, а Панталекис уже очень устал. Он снова почувствовал, как его клонит в сон. Тряхнув головой, он сосредоточился, ища остатки злости, основательно смешанной с отчаянием.
– Хватит убегать, – пробормотал он, осознавая, что никакие знаки этого мира не защитят его от смерти, если он заснет. – Нужно устроить ловушку.
– Уходишь?
Вздрогнув, Нура остановилась. Сперва она подумала, что к ней обращается отец, но это оказался Нирадж. Странно – ей никогда раньше не казалось, что их голоса можно спутать.
Брат шел за ней по коридору. Над его плечом висела светлячковая лампа, освещая похудевшее, мрачное лицо.
Нура закрыла уже открытую дверь.
– Да, ухожу, – вызывающе ответила она. – А тебе что с того?
– Ты же знаешь, что тебе нельзя. Отец запретил. Ты должна ходить либо со мной, либо со слугой, но никогда одна. Возвращайся к себе в комнату.
– О чем ты? – нахмурилась она. – Когда это отец запретил мне выходить?
– Давно, когда ты была еще маленькая. Ты что, не знаешь?
Сперва она подумала, что это какая-то дурацкая шутка, но Нирадж не обладал чувством юмора, к тому же достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: он говорит со смертельной серьезностью.
– Похоже, ты что-то перепутал, – с легкой тревогой мягко сказала она. – Это Каире отец запретил выходить, а не мне. Каиры нет в живых, забыл?
Его неподвижные до этого черты дрогнули, и Нуре показалось, будто она видит не одно лицо, а два, одно под другим, словно из глубин разума Нираджа кто-то пытался пробиться на поверхность. А потом все исчезло.
– Каиры нет в живых, – послушно повторил он. – Естественно, я об этом знаю.
