А где были в той жизни бабушка и Добряна? Велигнев и Божедар? Бабушка во время эпидемии погибла, Добряна… Не знаю, наверное, вместе с рощей сожгли ее. Как рощу жгли, я еще помню.
Велигнев?
Мог он и не сразу отозваться. А может, и на него у магистра Родаля что нашлось, откуда ж мне знать?
Божедар? Могли и его тогда убить, а могли и другого кого, не ведаю я точно. Мог он в той, черной жизни и не вмешаться просто. Плетью обуха не перешибешь, с дружиной малой с войском целым воевать не станешь, да и кто бы после Федора на трон сел? Смута?
Могло и такое быть.
В этой жизни все иначе, совсем иначе. И я смотрю на Бореньку, который безмятежно спит рядом, и рука его на моем животе лежит, защищает. И внутри меня растет наш ребенок.
А Федора нет. И Любавы. И всей ветки ведьминской тоже, и много кого еще они за собой утянули. А я не жалею.
Кто-то скажет, что я чудовище бесчеловечное, что ж, пусть. А сначала пусть за нелюбимого замуж выйдет, ребенка потеряет, любимого похоронит, в монастырь на десять лет уйдет, смерти своей в глаза посмотрит…
Тогда пусть и осуждают меня всласть. А сейчас…
На все я готова ради своих родных и близких. А права я там или нет…
Пусть Матушка-Жива меня судит, когда я пред ней предстану. А до всех остальных мне и дела нет.
И полетело, понеслось время, ровно стрела, из лука выпущенная…
– Упокой, Господи, душу рабы твоей…
Аксинью в Соборе отпевали, стояли рядом с гробом ее Илья, с рукой на перевязи, Агафья на клюку опиралась, Устя – муж ее поддерживал. И в лице у царицы ни кровиночки не было.
Бояре глядели, перешептывались:
– Переживает, бедненькая…
– Как бы не скинула, от горя-то…
– Какое тут горе? Не дружили сестры, про то всем известно…
Шепотки по Собору ползали, ровно змеи ядовитые, в кольца свивались, Устя половину слышала, а вторую и слушать не хотела.
Не получилось у нее все ровно и гладко.
Не сбылось…
А так хотелось, чтобы были все счастливы, чтобы Аська замуж вышла, тоже деток ро́дила, чтобы семья была большая… Илью отстояла она, а вот сестру погубила.
На горе себе Аська царевной стала, да только не поняла, что никому доверять нельзя. И Устя не поняла, а только времени у нее побольше было. С нее и спрос. А она позволила о себе подумать, позволила счастливой быть безоглядно…
Не уберегла.
И что толку о вине да невиновности говорить, что толку волосы на себе рвать… Только одно и осталось: обрядить сестру, словно принцессу. А еще…
На это она уговорила Бориса.
Сегодня, чуть позднее, и Федора с Михайлой отпоют и похоронят. В Соборе, в усыпальнице государевой, с соколом, выбитым на плите… Не надо бы туда Федора, ну да ладно! Сейчас признаваться, что не сын он Иоанна Иоанновича? Грязью семью царскую замарать?
Нельзя такого допустить, и боярин Репьев с тем согласен, на иконе поклялся он, что, кроме него, никто о словах Истермана не узнает.
Никто и никогда.
Аську туда же положат, и сделала Устя так, чтобы рядом с гробом Михайлы и ее гроб был. Аська его все ж любила… в той жизни точно любила, в этой влюбилась без памяти, да и в той все бы она для мужа отдала. А он и тогда Устинью любил.
В той жизни эта любовь всех их троих сломала, в этой три жизни сберегла, а то и поболее. Пусть лежат Аксинья и Михайла рядом, а пройдет время, и снова Жива-Матушка их души на землю вернет, в полотно вплетет узорчатое…
Время пройдет…
Прости меня, Асенька, виновата я перед тобой. Прости, если сможешь, а я себя никогда не прощу.
– Ваше величество!!!
Не любил Филипп лишней ажитации, на пажа с недоумением посмотрел.
Это еще что такое?!
– Ваше величество, гонец примчался, говорит, Орден Чистоты Веры уничтожен!
Филипп едва не сел, где стоял. Повезло, по саду прогуливался, под рукой кусты роз были, вот за один он и схватился. На ногах устоял, а руку изранил, выругался зло… не до руки сейчас!
– ЧТО?! КАК?!
– Государь, гонец прискакал, сказал, что над замком гроза разразилась такая, что смотреть страшно было, молнии били, сверкали, башни от них обрушились…
Придворные сусличками замерли. Такое услышать!
Да о таких случаях правнукам рассказывают.
– Божий гнев…
Кто сказал? А поползло потихонечку, не замолчать…
Филипп откашлялся:
– Что Великий магистр?
– Магистр Эваринол мертв. Несколько рыцарей выжили, но сейчас они не могут даже говорить. У них переломы, да еще гроза была, камень… кто бредит, кто как, люди их выхаживают, но боятся, что бедняги Богу душу отдадут.
Филипп голову склонил, вздохнул:
– Что ж… надобно розыск послать к развалинам замка. Разобраться, как там и что произошло, мертвецов похоронить…
А еще документы вывезти, ценности разные, кладовые вскрыть, посмотреть, чем поживиться можно. А что? Орден, считай, мертв, а Филипп жив.
Версия?
– И священника обязательно туда привезти. Когда это и правда кара божия, надобно освятить место нечистое.
Придворные закивали. Филипп прогулку прекратил, отправился к себе, приказал лекаря позвать. Пусть руку перевяжут… что за роза у него такая растет? Сволочь, а не роза! Да и куст этот срубить! Чтоб неповадно было.
Поздней ночью лежит король в своей кровати. И то ли снится ему, то ли взаправду все происходит.
