Значит, Анфиса Утятьева Федору не подошла. Да и так понятно, была б в ней хоть кроха силы, Федора бы в такой приступ не сорвало.
Памятна Устинье была та ее жизнь, черная, в которой приходил к ней Федор, клал на колени голову, и надо было его обнимать и гладить. Ей после такого завсегда тошно становилось, а он уходил, как водицы живой напившись, сил насосавшийся… клоп гадкий! И приступов у него опосля не было, что верно, то верно.
Когда он уезжал надолго – случались, а рядом с Устей – нет.
– Бабушка, вернулся ли Божедар?
– Вернулся, Устенька.
– Попроси его, пожалуйста, пусть узнают все возможное про мать Любавы. Чует мое сердце, неладно там… вроде бы и ясно все: вот Любава, вот брат ее, но кажется мне, что мало узнали мы. Слишком мало. Расспросили слуг боярских и успокоились, а ведь и до замужества была у нее жизнь? Мало ли кто был в той жизни?
Чутью Устиньи Агафья доверилась.
– Хорошо, все узнаем, дитятко. А покамест – завтра бы день пережить.
Устя кивнула.
– Бабушка, еще одно. О Пронских узнайте, что только возможно. О боярыне Пронской.
– Степаниде?
– Нет, о молодой боярыне. Не знаю, как зовут ее, а только кажется мне, что и она как-то тут связана. Ты к ней не приглядывалась?
– Даже и не подумала, на Любаву смотрела, на Федора, некогда мне по сторонам глазеть было. Так, взором прошлась… Ты думаешь, с ней неладно – или в ней?
– Не знаю я, что и думать. Не нравится она мне, а что неладно – не знаю я.
– Хорошо, Устя, расспросим да и знать тебе дадим. Покамест же осторожнее будь, вдвое, втрое. Завтра у тебя врагов вшестеро прибавится, вдесятеро.
Устинья это и так знала. Но ради Бориса – пусть враги прибавляются! Она их всех похоронит!
Аксинья и свадьбу-то свою запомнила плохо. Когда б сказали ей, что всему виной капелька дурманного зелья, кое подлила ей царица Любава, так и не поверила бы.
Но и зелье было, и смотрела она на все, ровно через толстое стекло.
И даже когда они с Федором вдвоем остались, не испугалась она ничего, словно не с ней, с кем-то другим все происходило.
На ком-то другом платье рвали, рыча от злости, с кого-то другого рубашка в угол улетела, и потолок над кем-то другим поплыл, и почти не больно даже, просто подушка почему-то горячая и мокрая, как и ее щека…
И Федор, получив свое, отстраняется, довольно падает рядом и тут же засыпает.
Аксинья – не Устинья, но похожи две сестры, в полусумраке спальни, в зыбком пламени свечей, что одна, что вторая – почти едино ему. Главное – кровь, одинаковая у обеих девушек.
Аксинья медленно встает с кровати, обмывается из кувшина, неловко проливая воду на пол – и съеживается на лавке.
Ей больно, тошно, страшно и одиноко. И даже дурман этого не смягчает.
Не так ей мечталось, не так думалось, не то было с Михайлой, от его поцелуев голова плыла, сердце замирало сладко, а тут все тошно, страшно, и болит все сильнее, и пятна синие на запястьях, на бедрах – намеренно грубым Федор не был, просто не думал ни о ком, кроме себя.
И ноет что-то внутри.
Болезненное, беспомощное, словно струна натянулась и вот-вот лопнет…
Аксинья не понимала, что происходит, а все просто было. Первая кровь женщины пролилась, утрачена ее невинность, которую отдала она Федору и которая связала мужчину и женщину. С Михайлой – это так, игрушки были, а вот сейчас все всерьез, и связь между мужем и женой образовалась. Ущерб Федора теперь ее силой заполнялся, ей приходилось мужа поддерживать. А что не знала она, не понимала происходящего, так с неопытной еще и лучше тянуть силу, потому как легче и проще.
Федор на бок повернулся, руки протянул, жену рядом не нащупал и глаза открыл.
Подошел, сгреб Аксинью в охапку, перетащил на кровать, ну и еще раз долг отдал, зря тащил, что ли? Потом пригреб ее к себе поближе, как была, и, не слишком заботясь об удобстве жены, снова засопел. Только уж теперь выбраться не получилось у женщины.
Аксинья лежала и тихо плакала. И старалась не шевелиться, потому что дурман развеивался окончательно, а боль нарастала. И внутри, и снаружи…
За происходящим в спальне наблюдали двое. Не из любопытства, а надо так было. Ежели Федор и эту удавит… или, что хуже, с ним припадок случится, помогать надо будет – они мигом придут. Но не пришлось.
Ведьма еще раз спящего Федора осмотрела, кивнула, глазок закрыла.
– Отсюда плохо видно, но мне кажется, установилась привязка. Первое время им бы лучше рядом побыть, потом уж легче им расставаться будет. Но девка слабенькая, надобно кого посильнее, этой не хватит надолго.
– Сестра ее посильнее, да там покамест не получится ничего. – Платон недовольно бороду огладил.
Ведьма только плечами пожала:
– Значит, еще кого искать будем. Феде сейчас полегче будет, вот ребеночка… не знаю, получится ли. Там придется кого-то из родственников Аксиньи… отец или брат подойдут.
– Брат, – кивнул Раенский. – Не сразу, конечно, месяца через два или три, как привязка установится.
– Хорошо. Что для ритуала нужно, все приготовлю. – Ведьма платок поправила и к выходу развернулась.
