Или, по меньшей мере, он думал, что он еврей. Иногда он был не совсем уверен. Потому что если он еврей, то как получается, что он не был в синагоге ни разу за двадцать лет? И если он еврей, то как же быть с двумя из его любимых блюд – жареной свининой и тушеным омаром, которые, по еврейским законам, запрещено употреблять в пищу? И если уж он еврей, то как же он позволяет своему сыну Алану, которому тринадцать лет и бармицвэ[3] которого только недавно отпраздновали, как же он позволяет ему играть в почту с Алисой Мак-Карти – воплощением ирландской красоты?
Иногда Мейер чувствовал себя неуверенно.
В этот вечер второго седера, сидя во главе традиционно накрытого стола, он сам не мог до конца понять свои чувства. Он смотрел на свою семью – Сару и троих детей, снова смотрел на стол для седера, празднично украшенный цветами и зажженными свечами, и на большое блюдо, на котором была ритуальная еда: маца[4], горькие травы, харосет[5], – и все еще не мог понять себя Он глубоко вздохнул и начал читать молитву.
– И был вечер, – произнес Мейер, – и было утро: день шестой. Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмый день и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.
В этих словах была особая красота, и они не уходили из памяти, пока он совершал обряд, называя разные предметы на столе и объясняя их символическое значение. Когда он взял в руки блюдо, на котором лежали кость и яйцо, и все вокруг стола по очереди стали дотрагиваться до него, он сказал:
– Вот хлеб горести, который наши предки ели в египетской земле; пусть те, кто голоден, войдут и вкусят его, и пусть те, кто в горе и печали, войдут и отпразднуют Пасху с нами.
Он говорил о своих предках, а сам думал, кто же он сам, их потомок.
– Почему этот вечер отличается от всех других вечеров? – спросил он. – В каждый другой вечер мы можем есть и кислый и пресный хлеб, но в этот вечер – только пресный хлеб; во все другие вечера мы можем есть любые травы, но в этот вечер – только горькие…
Зазвонил телефон. Мейер остановился и посмотрел на жену. На мгновение оба помедлили, не желая нарушать ритуал. Но тут же Мейер еле заметно пожал плечами. Может быть, идя к телефону, он напоминал себе, что прежде всего он полицейский, а уж потом еврей.
– Алло? – сказал он.
– Мейер, это Коттон Хейз.
– Что такое, Коттон?
– Послушай, я понимаю, что у вас праздник…
– Да в чем дело?
– Убийство, – сообщил Хейз.
Мейер спокойно сказал:
– У вас всегда убийство.
– Тут другое. Патрульный пять минут назад прибежал. Закололи человека в проулке за…
– Коттон, я не понимаю, – возразил Мейер. – Я ведь обменялся дежурством со Стивом. Он что, не пришел?
– Что там такое, Мейер? – спросила Сара из столовой.
– Ничего, ничего, – ответил Мейер. – Стив там? – спросил он Хейза с раздражением в голосе.
– Да тут он, сейчас отошел ненадолго, но не в этом дело.
– Да в чем же? – спросил Мейер. – Я как раз был в середине…
– Такой случай, что ты нужен, – сказал Хейз. – Ты уж прости ради бога. Но такие обстоятельства… Мейер, бедняга, которого нашли в проулке…
– Ну, что такое с ним? – спросил Мейер.
– Мы думаем, что это раввин, – ответил Хейз.
Служителя Еврейского центра в Айсоле звали Ирмияху Коэн, а сам он, представляясь, использовал еврейское название синагогального служки – шамаш. Он был лет шестидесяти, высок, худ, одет в мрачный черный костюм. Возвращаясь в синагогу с Кареллой и Мейером, он немедленно надел на голову ермолку.
Только что они втроем стояли в переулке за синагогой, глядя на тело убитого раввина и красный ручеек, с которым утекла жизнь. Ирмияху, не скрываясь, плакал, закрыв глаза, не в силах глядеть на убитого, который был духовным руководителем еврейской общины. Карелла и Мейер, уже давно служившие в полиции, не плакали.
Трудно не заплакать при виде заколотого насмерть человека. Черная одежда раввина и молитвенная накидка с бахромой пропитались кровью, но, к счастью, скрывали от взора множество колотых ран на груди и животе. Их потом будут осматривать в морге при описании внешнего вида трупа и перечислять количество, местонахождение, размер, форму и направление разрезов и глубину проникновения. Так как двадцать пять процентов всех смертельных колотых ран имеют результатом ранение сердца, так как в области сердца убитого раввина было страшное скопление колотых ран и влажная масса свернувшейся крови, оба детектива автоматически заключили, что причиной смерти является ранение сердца, и мысленно поблагодарили судьбу, что раввин был полностью одет. Не раз приходилось им бывать в моргах и видеть голые мраморные столы с обнаженными трупами, которые уже не кровоточили, так как из них навсегда утекли и кровь и жизнь. Кожные покровы, разорванные, как непрочная марля, мягкие внутренности, лишенные защитного покрова, вывернутые, выставленные напоказ, зияющие кровавые раны, кишки – все вызывало дурноту.
