Он не смог ограничиться простым рукопожатием, обнял Гущина на прощание и прижал его голову к своей гладко выбритой, атласной щеке.
Гущин пересек коридор и вошел в приемную директора
— Здравствуйте, — сказал он секретарше. — У кого я должен отметиться и получить билет?
— Все у меня, — доброжелательно отозвалась величественная секретарша. — Что так быстро?..
— Мы все закончили.
— Все, все? — спросила она с привычной недоверчивостью.
— Все... Пожалуй, есть одно дело. Где у вас сдают седые человеческие волосы?
— Господь с вами! — замахала руками секретарша — У вас такая красивая седина!
— У меня сегодня на редкость счастливый день, — сказал Гущин, — мне то и дело говорят добрые слова.
— Неужели вы так нуждаетесь в деньгах? — Впечатление было такое, будто она хотела дать Гущину взаймы.
Он рассмеялся.
— Я видел ваше объявление... А потом у меня случился один разговор, и мне захотелось напомнить себе о нем. Не обращайте внимания на мою болтовню.
— Какой-то вы сегодня странный!
— Я же сказал, что у меня счастливый день. А люди от счастья глупеют. Это скоро пройдет.
Секретарша отметила ему командировку и протянула конверт с билетами.
— Вот... мягкая стрела.
— Спасибо. Всего вам доброго.
Гущин вышел в коридор. Он не торопился покинуть студию. На стенах висели фотографии, изображающие рабочие моменты съемок и сцены из знаменитых фильмов, некогда снятых студией. Гущин стал их рассматривать, осторожно продвигаясь среди заполняющих коридор непризнанных гениев. Наконец он отыскал то, что хотел: на одном из снимков, изображающих сельскую сцену, он обнаружил на заднем плане Наташу. Она была в жакетике, высоких сапогах, по брови повязана платком. Гущин долго вглядывался в ее совсем детское на снимке лицо. Затем рассмотрел другие фотографии, но нигде больше не нашел ее и вернулся к сельскому снимку.
Наконец он двинулся к выходу. Спустившись в вестибюль, он увидел сквозь мутноватые стекла входных дверей летний уличный мир, уже не принадлежавший студии, и невольно сдержал шаг.
— Это бог знает что! — услышал он задыхающийся, беспомощно-гневный голос. — Вы.. вы просто старый авантюрист!
Перед ним стояла Наташа, ее темные глаза были огромными и полны возмущения и подступающих слез, а нижняя часть лица — губы с опустившимися уголками, сморщившийся подбородок — совсем старой.
— Я не верил, что вы придете, — пробормотал Гущин.
— Какой вы, ей богу!.. — сказала Наташа с досадой, но уже без гнева Вас, наверное, много обманывали?..
Гущин не ответил, пожал плечами...
...Он перенесся в свою московскую жизнь. Ночь. Он сидит над альбомом с изображением прекрасных зданий Ленинграда. Из прихожей донесся какой-то шум Гущин поднял голову, прислушался. Впечатление такое, будто кто-то пытается открыть входную дверь. Но что-то случилось с замком, и желающий войти в квартиру начинает яростно трясти дверь. Гущин идет в прихожую и открывает.
— Дурацкий замок, все время убегает от ключа, — говорит его жена Мария Васильевна и улыбается рассеянной улыбкой. Ей под сорок, но она еще довольно привлекательна. И вдруг глаза ее недобро сузились, и, наступая на мужа, невольно попятившегося, она сказала почти грозно: — Ну, так где я была?
— Что это значит?.. — смешался Гущин.
— Твой обычный вопрос... А мне надоело придумывать. Понимаешь, надоело!
— Что ты делаешь с нашей жизнью?..
Мария Васильевна не ответила и прошла мимо мужа...
...Они брели по Кировскому проспекту в сторону Невы, с тенистого проспекта на полную солнечного блеска площадь имени Горького, а затем к Кировскому мосту.
— А почему вы стали катапультистом? — спросила Наташа.
— Почему человек становится тем или иным?..
— Вы не обижайтесь, Сергей Иванович, мне правда непонятно, как додумывается человек до такой вот редкой и необычной специальности. В юности все мечтают осчастливить человечество. Видимо, и вы думали осчастливить близких катапультированием?
— Конечно! — засмеялся Гущин. — Катапультирование неразрывно связано с космическими полетами, а кто в двадцатом веке не мечтает о космосе? К тому же на войне я был летчиком.
— Понятно! Космос — это да! Хотя, честно говоря, меня больше интересует наша бедная земля. — Наташа засмеялась. — Отчего такое, люди никак не могут создать не то что счастья, хотя бы порядка на земле, а уже рвутся наделить своим неустройством другие планеты?
— Быть может, по этому самому... — задумчиво сказал Гущин. — Человек не властен над временем, отсюда страх смерти, но он может в известных пределах подчинять пространство. Расширяя постижимое пространство, он словно отодвигает смерть.
— Ну, это слишком сложно для меня. И потом я еще не начала бояться смерти.
— Я тоже не боюсь, — как-то очень серьезно сказал Гущин. — Наверное, потому, что я плохо живу. Я устал...
— Ну чего ты так мучаешься? — говорит Гущину жена — Почти все так живут.
— Я в это не верю, — отвечает Гущин.
— Ты просто слеп к окружающему. Уткнулся в свою работу и картинки, не видишь реальной жизни.
— Я не был слеп к тебе.
— И ко мне ты был слеп. Нельзя без конца играть в доверие и прощание. Надо уметь когда-то стукнуть кулаком.
— Видимо, мне это не дано.
