— Пошел!
И опять ничего не происходит — самолет снова "потерял" поле.
— Пилот волнуется, — проворчал шеф.
— Пилот ли?... — сказал кто-то скептически.
Шеф зверем глянул на говорившего...
...Кабина самолета.
— Возьми себя в руки, — говорит Гущин пилоту. Самолет выходит на поле.
— Приготовиться! — подает команду пилот.
— Внимание!
— Пошел!
В тот же миг Гущин резким движением вышибает клинья, закрепляющие кресло, то есть "выстреливает" собой.
...Снизу видно, как над самолетом возникло темное тело, затем распалось надвое: это отделилось кресло, и начался "каскад" — заработала система из нескольких парашютов.
Ближе к земле парашютиста подхватил ветер и понес в сторону леса.
Из гаража выехала санитарная машина с зловещим красным крестом. В нее забрались санитары.
Умело действуя стропами, парашютист препятствует сносу в опасную зону и, наконец, вовсе осиливает ветер...
...Гущин приближается к земле. Он видел ее под собой: огромную, светлую, манящую, с лесами, реками, пашнями, дорогами, садами, крышами и широко распахнул руки, словно желая ее обнять...
...Через несколько минут Гущин доложил шефу: "Задание выполнено". Старый, грузный, мрачный и властный человек молча обнял Гущина
— Не стоит благодарности, шеф, — смеясь сказал тот. — Я поступил как эгоист. Мне просто нужна была маленькая проверка.
...Почтовое отделение. Гущин протягивает в окошко телеграфный бланк.
Девушка-телеграфистка прочла, шевеля губами: "Требуются ли еще седые человеческие волосы?" Удивленно подозрительно посмотрела на Гущина, почему-то вздохнула и стала пересчитывать слова...
Гущин вышел из почтового отделения. В черной "Чайке" его поджидал шеф.
— Ну, теперь куда? — ворчливо спросил он.
— Как поется в песне: "Куда глаза глядят", — весело отозвался Гущин.
— В "Арагви", — сказал шеф водителю.
...Утро. Спешат на работу люди. Со своим неизменным портфелем под мышкой идет Гущин. Заходит на почту.
Он подошел к окошечку, где выдают корреспонденцию до востребования.
— Гущин, — назвал он себя, протянув паспорт.
Он получил его назад вместе с телеграммой: "Да, да, да. Очень, очень срочно. Наташа"...
Домой Гущин вернулся очень поздно с каким-то свертком. Поймав удивленный взгляд жены, он сказал спокойно:
— Я уезжаю.
— Опять командировка?
— Ты не поняла меня. Я совсем уезжаю.
Она опустилась на стул, словно подогнулись ноги, нашарила в фартуке сигареты, жадно закурила.
— Как все это понять?
— Я уезжаю в Ленинград. Навсегда.
— Ну что я говорила! — вскричала она с каким-то странным торжеством. Я сразу почуяла, откуда ветер дует.
— Да, ты очень проницательна, — бесстрастно сказал он.
— А зачем ты мне врал? — это прозвучало по-детски.
Гущин усмехнулся.
Она вдруг сникла, погас стеклянный блеск глаз, — случившееся наконец-то дошло до ее сознания.
— Уезжай, — сказала она устало. — Ты вправе это сделать... Когда ты едешь?
— Лечу. Завтра утром.
— А как же работа? — спросила она, словно это имело значение.
— Все сделано. Мне пошли навстречу. Я буду тебе помогать, независимо...
— Не надо об этом, Сережа, я знаю.
Их разговор прервало появление вернувшейся из похода дочери. Она вошла в пластиковых брюках и в ковбойке с закатанными рукавами, загорелая до черноты, с облупившимся носом и обветренными щеками.
— Привет, дорогие предки!
— Женя, папа нас оставляет, — сказала Мария Васильевна.
В красивых глазах Жени вспыхнул доброжелательный интерес к отцу, наконец-то решившемуся на поступок.
— Давно пора! — сказала она искренне. — Ты оставь мне свой новый адрес, папа, я когда-нибудь загляну к тебе на огонек... На ванну никто не претендует? — и Женя вышла из комнаты.
— Вот как все просто кончается, — вздохнула Мария Васильевна.
"Греки со смехом прощались со своим историческим прошлым", вспомнилось Гущину.
— Мне почему-то не смешно, — сказала Мария Васильевна. — Но ты прав, прав!.. — и казалось, она уговаривает самую себя. — Ну, да что это я? Надо собрать тебя, постирать...
— Этого еще нехватало! — резко сказал Гущин.
— Но как же ты поедешь?
— Как Брюллов, — и в его усмешке была жестокость.
— Я что-то не понимаю...
— Когда Брюллов покидал николаевскую Россию, то скинул на границе всю одежду и голый перешел в новую жизнь.
— Ты не щадишь меня напоследок, а ведь лежачего не бьют.
— Давно ли ты стала лежачей?.. Всегда лежачим был я, и меня били... Били, били по чем ни попало!
— Это правда... Но ты мог подняться. Я вот смотрю на тебя, как ты сохранился! У тебя молодые глаза
— Меня выдерживали на холоду.
— Да, понимаю твою шутку. А на кого я похожа?
— Ты, кажется, никогда не жаловалась на равнодушие окружающих.
Она махнула рукой.
— Это пока ты был... А сейчас кому я нужна? Брошенная жена, да еще в столь опасном возрасте. Моя песенка спета... — Он хотел что-то сказать, но она предупредила его. — Пойми, я не жалуюсь и не хочу тебя растрогать. И не злюсь на тебя, может быть, немного завидую. Но все правильно: "Каждому свое", как написано на воротах Бухенвальда
— К чему все это? — с тоской сказал Гущин.
— Прости. Не сердись. Но дай мне собрать тебя в дорогу. Я не собирала тебя на войну, это сделала твоя мать. Но ведь сейчас для меня...
