— Понимаю тебя. А все-таки буду ждать… Знаешь, Мотя, после Колькиной гибели я чего-то новое в себе чую. Будто ничего для себя во мне не осталось, а все другим принадлежит… Нет, близко, да не то…
— То, — сказал Крыченков, — я понял. Они обнялись и постояли так, молча.
— А хорошая была у нас семья!.. — сказал Крыченков и заплакал, и, оттолкнув жену, побежал к площади, где уже строился отряд…
…У колодца-журавля Настеха дает напиться красивому сержанту в танкистском шлеме. За околицей виднеется танк «KB», в открытом люке стоит танкист и смотрит в голубую пустоту неба, населенную одинокой медленной вороной.
— Значит, вы не верите в чувство с первого взгляда? — спрашивает танкист Настеху.
— Ни с первого, ни со второго, ни с третьего, ни с десятого.
— Может, вы вообще не верите в любовь? — испуганно спрашивает танкист.
Он высок, строен, плечист, но при всей своей мужественной стати по-мальчишески наивен, прост, по-телячьи пухлогуб.
— Нешто ты не знаешь? Любовь померла двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года, — со скрытой горечью усмехнулась Настеха — Ее первой же бомбой убили, не то под Одессой, не то под Брестом.
— Это неправда! — как-то слишком горячо для шутливого разговора воскликнул танкист. — Ее не убили. Она пропала без вести, а теперь нашлась.
— Ладно трепаться-то!..
— Меня, например, зовут Костя, — сообщает танкист. — Константин Дмитриевич Лубенцов. Мы россошанские.
— Настя… — неохотно проговорила девушка.
— Конечно, Петриченко?
— Да… — удивилась Настеха — А вы почем знаете?
— В вашем районе каждый второй Петриченко. Разрешите еще водички?
Настя подымает ведро, танкист пьет, не обращая внимания на то, что вода льется мимо рта, на лицо, шею, за пазуху.
— А вы, значит, к каждой второй подъезжаете? — спросила Настеха.
— Не имеем такой привычки! — серьезно ответил танкист. — Вы разрешите написать вам письмецо в перерыве между боями?
— Пишите, кто вам запрещает…
Подходит Софья и, кивнув танкисту, наклоняет коромысло журавля.
— Я в рассуждении ответа, — поясняет танкист. — Желательно в знак дружбы получить от вас фотографическую карточку.
— Ладно! — вдруг рассердилась Настеха — Отчаливай!
— Я напишу вам, Настя, — уже не искусственно-галантерейным тоном, а просто, тепло, взволнованно сказал танкист. — До свидания после победы. Не забывайте, за ради Бога, одного уважающего вас чудака.
И Лубенцов побежал к танку.
— Вот трепач! — пренебрежительно, но и словно бы чуть огорченно произнесла Настеха — «Напишу», «напишу», а даже адреса не взял!
Добежав до околицы, танкист поднял валявшийся в грязи столб с названием деревни, провел рукавом по дощечке, прочел название: «Конопельки», воткнул шест в землю, словно вернув деревне ее имя, и побежал к танку.
— Не такой уж трепач! — Софья посмотрела на подругу и рассмеялась.
Настеха хотела что-то ответить, но тут взревел танк и пошел, пошел, жуя землю гусеницами, унося в проклятое пекло приглянувшегося Насте парня…
…В полусгоревшей, кое-как залатанной избе собрались женщины и старики деревни Конопельки. Сквозь дырявую соломенную крышу просвечивает голубое небо. В дверях, как и на всех сельских сходках, толпятся ребятишки.
За колченогим столом — заведующий сельхозотделом райкома партии Круглов и сухощавая, похожая на классную даму женщина, ее длинный, хрящеватый нос оседлан старомодным пенсне.
Мы попадаем в помещение колхозной конторы вместе с чуть запоздавшими Софьей и Настехой, когда-собрание уже началось. Слово держит Круглов, средних лет человек с серым измученным лицом и несгибающейся в локте левой рукой. На морском кителе — полоски за ранение.
— …Мы не хотим оказывать на вас давление, товарищи колхозники, но поскольку у вас тут, не в обиду почтенным старичкам, бабье царство, хорошо бы и председателем выбрать женщину.
— Это точно! — подтвердила активная Анна Сергеевна. Баба-председатель нас скорее поймет, да и в баню сможем вместе ходить.
По собранию пробежал смешок. Круглов чуть смутился.
— Давайте серьезнее, товарищи!.. Райком рекомендует на должность председателя товарищ Кидяеву Марту Петровну. Она заведовала парткабинетом в райкоме, хорошо проявила себя в период эвакуации…
— Нам бы, милок, интересней, кабы она себя проявила в период оккупации, — вставила Комариха.
Круглов то ли не понял замечания, то ли не захотел понять.
— Это очень развитой, упорно работающий над собой, выдержанный товарищ. Давайте голосовать!
— Постой, милок! — опять высунулась Комариха. — Больно ты быстрый, а у нас ум медленный, земляной.
— Можно? — вскочила Анна Сергеевна. — У нас от колхоза одно прозвание осталось. Да и то не упомню какое: «Заря», «Восход» или, может «Закат»?.. Пускай она выдержанная, развитая, а тут дьявол нужен! Тут такой человек нужен, чтоб нам житья не дал, а поднял дело. Мы согласные. Такой человек у нас есть. Надежда Петровна, от народа прошу тебя: стань нашим председателем!
— Даешь Крыченкову!..
— Надежду Петровну!..
— Это не баба — антонов огонь!.. — послышались возгласы.
