— Хороши, нечего сказать!.. — накинулась на девушек Петровна — Вы поглядите, люди добрые!.. Товарищ инструктор райкома, полюбуйтесь! И это звеньевая! В рабочее время в город подорвала да еще подругу сманила!.. Все!.. Со звеньевых тебя сымаю, сдашь звено Настехе!
— Надежда Петровна!.. — вскинула умоляющие глаза Химка.
— Молчи, паразитка!.. А ну, покажи, как тебя изуродовали, — отдуваясь, сказала Петровна и протянула руки за карточками.
После легкого колебания Химка отдала карточки председательнице.
— И вовсе ты на себя не похожа. Нос голосует, а глаза мутные. Зачем только ходите вы к этому мордописцу? Уж послушай моего совета, Химка: спрячь ты эту карточку подальше, не дари ее трактористу. Зараз разлюбит.
Химка скисла, надула губы.
— Дуняша, — произнесла Надежда Петровна с неизъяснимой нежностью, — а ты, дурочка, чего с ней ходила?
Дуняша не ответила, потупила голову.
— Она тоже сымалась на карточку, — сказала Химка. У Надежды Петровны будто тень прошла по лицу.
— Подари мне твою карточку, Дуняша, — попросила она тихо.
Дуняша еще ниже опустила голову.
— А то ей, кроме вас, некому карточки дарить! — дерзко сказала Химка. — У Дуняши тоже залетка объявился.
— Ври больше, вертихвостка! Это у тебя одни романы на уме.
— Ничего я не вру, она вам сама скажет.
— Правда, Дунь?
Дуняша подняла голову. В глазах ее блестели слезы, но, мужественно пересилив себя, она трижды кивнула головой.
— Слава богу! — от всей души проговорила Надежда Петровна, и голос ее сел в хрипотцу. — Счастья тебе, Дуняша, самого, самого золотого!.. Ну, ступайте, милые… — И когда девушки отошли, она сказала проникновенно: Вот радость-то какая!.. Еще один человек от войны спасся…
Верно, она почувствовала, что надо объяснить Якушеву происшедшее:
— Дуняша — сына моего невеста. Его немцы лютой смертью казнили, а она… замерла. Так и жила при мне тихой тенью. У меня за нее все сердце изболелось. И вот… видите… — Она поднесла руку к горлу.
Якушев как-то странно посмотрел на председательницу.
— Пойду я, товарищ Якушев, у меня еще делов полно, а сейчас мне малость с собой побыть надо…
— Папаня приехал! — звенит детский голос.
На Василии Петриченко, Софьином муже, повис десятилетний пацан, а пятилетняя дочка, даже не соображающая толком, что этот человек в военной форме, пахнущий сукном и кожей, ее отец, на всякий случай завладела ногой в кирзовом сапоге.
Василий целует жену в помертвевшее от счастья лицо, целует плачущую мать… Его ширококостное, грубо красивое лицо стало слабым от нежности и любви. Софья оторвалась от мужа, как от родника с ключевой водой, метнулась сама не ведая куда и опять приникла к мужу.
— Ну будет, будет!.. — пытается овладеть положением Василий. — Я ж насовсем прибыл в ваше распоряжение… Вот гостинцы привез.
Трясущимися руками он развязал заплечный мешок и достал банки с американскими консервами. Софья в растерянности трогает банки.
— Красивые!.. Я их на комод поставлю!
— Вот чудачка! — смеется Василий. — Нашла чем любоваться!. — Осекся, помрачнел. — Наголодались вы, бедные!
Достал из рюкзака пачку сахара, разорвал, протянул кусочек дочери. Та не берет.
— Да это ж сахар, дурочка! Нешто ты сахара не видала?
— Как — не видала? — вмешалась мать. — Что ты, Вась, не такие уж мы бедные.
— А мы тебе баньку стопили, — сказала Софья. — Зараз пойдешь или раньше перекусишь?
— Мы чисто ехали, с банькой можно и погодить. А нельзя ли штофик «Марии Демченки» спроворить?
— Мы думали, ты от «Демченки» отвык. Московской купили.
Василий благодарно чмокнул жену.
— Ну, а закусочка у нас своя — берлинская! — нарочито бодро сказал он, чтоб жена не стыдилась понятной своей бедности.
— Мы в садике накрыли, — сказала Софья.
— Пошли в садик! — согласился Василий. — И это с собой заберем! — Он прихватил свой консервный запас, дал по свертку ребятишкам. — Мы по-солдатски: рраз-два, и готово!
Вся семья выходит в садик. Здесь под рябиной накрыт стол, не так чтобы роскошный, но обильный, а по трудному послевоенному времени даже и более того: подовые пироги, толстая яичница на сале, холодец, разные соленья и моченья, бутылки с водкой, жбан с квасом.
— Уж не обессудьте… — робко сказала Софья.
— Гм… гм… — закашлялся Василий и поскорее сунул под лавку свои консервы…
…В первый момент не понять даже, что это — рука или нога в причудливых золотых браслетах. Потом становится ясно, что это голая по локоть, загорелая, крепкая мужская рука, на которой застегнуты браслеты золотых и позолоченных часов. Чьи-то пальцы расстегивают браслеты и снимают часы: сперва с одной, потом с другой руки. А вот и нога обнажилась, с лодыжки снимают еще две пары часов.
— Баяли, будто на границе в вещмешках роются, — поясняет, распрямляясь, жене Марине Петриченко ее выдающийся супруг Жан, только что прибывший в родные пенаты.
В горницу заглянула дочь.
— Брысь! — прикрикнула Марина, закрывая собой стол, на котором навалены часы. — Гуляй, покуда не позову!
— Надо нам побыстрее отсюдова подрывать, — говорит Жан. — Сейчас можно чудно в городе устроиться.
