Будто в томительном сне влачится коровья упряжка по полю, и возникает жалобная тоскующая песня:
Я бы улетел туда,
Где нет скорбей труда,
Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
Посреди деревенской улицы, неподалеку от скотного двора, поют слепцы.
Возле коровника приметно большое оживление. Несколько пожилых женщин и подростков занимаются расчисткой его смрадных недр. А Прасковья, взгромоздившись на конек совсем ободранной крыши, прилаживает тесину. Часть крыши уже залатана свежим, желтым тесом.
Пение слепцов отвлекло тружеников. Первой поддалась старуха Самохина. Бросив тачку с гнилой соломой, она пошла к слепцам, вытирая руки о фартук. За ней потянулись и другие бабы. Не выдержала и Прасковья — она скатилась с крыши, достала из ватника, висящего на воротах, кусок хлеба. Слепцы тянут свое божественное:
Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
О, кто бы на земле
Крылья дал мне!
Я бы улетел туда,
Где нет скорбей труда,
Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
Хриплый старушечий дискант вплетается в сильный, глубокий, бочковый бас старика. Все больше коньковцев окружает нищих. Подходит Семен Трубников, подает старикам какую-то мелочь.
Катит по деревне тарантас Трубникова, набитый до отказа старым железом, звеньями штакетника.
В воротах своего дома покуривает, прислушиваясь к божественному пению, инвалид-замочник. Трубников скидывает железо с тарантаса.
— В МТС подобрали, — говорит он в ответ на удивленный взгляд парня. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Трубников подкатывает к коровнику, но все так поглощены слепцами, что приезд председателя остается незамеченным. С помощью Алешки Трубников сгружает штакетник. Тронув Прасковью за локоть, он кивает на привезенный им дефицитный стройматериал. Лицо Прасковьи озаряется радостью. Она тут же вернулась к дому. А Трубников заинтересовался слепцами. Взгромоздившись на сиденье тарантаса, он с интересом наблюдает за рослым и статным слепцом.
Из-под ворот появляется большой индюк: хвост веером, голубая маленькая голова с фиолетовыми обводьями глаз гордо вскинута, с клюва свисает бледно-розовая сопля, алеет борода над перламутровым зобом. Индюк заметил слепцов. Шея его удлинилась, хвост сложился, сопля подобралась в крошечный рог над клювом. Удивление индюка сменяется гневом: он угрожающе раздулся, голова, шея и набухший толстыми узлами зоб затекли кроваво-красным, он встопорщил перо и кинулся на слепую старуху. Не миновать бы ей беды, да старик махнул ненароком посохом и угодил индюку прямо по клюву. Индюк съежился, как лопнувший воздушный шар, и побежал прочь, кидая землю суковатыми ногами.
Трубников приподнялся в тарантасе и поманил слепца рукой. Он поманил еще и еще и досадливо нахмурил брови.
Слепцы продолжали петь, то уносясь в небо, то возвращаясь к земной юдоли, но окружающие их коньковцы заметили странные жесты своего председателя. Они недоуменно переглядываются, решив, что Трубников подзывает кого-то из них.
— Да не вас! — кричит Трубников и снова призывно машет старику.
— Стыда у тебя нет, Егор Иваныч! — укоряет его старуха Самохина.
— Привык над людьми издеваться! — подначивает Семен. — Ему наши слезы заместо лимонада.
Трубников, будто не слыша, продолжает энергично призывать слепца.
Видимо, слепцы ощутили какое-то беспокойство, пение оборвалось.
— Эй, дед, не видишь, что ль, тебя зовут! — орет Трубников.
— Креста на тебе нет! — возмущается Самохина — Нешто слепой может видеть?!
— А ему что слепой, что зрячий — лишь бы нрав свой показать! злобствует Семен.
— Сейчас он у меня прозреет. Иди ко мне, дед, а то хуже будет.
— Что можешь ты сделать убогому, солнечного света не зрящему? — вопрошает слепец, проводя пустым взором по небу и верхушкам деревьев, словно Трубников был скворцом.
— Собак спущу, разорву, как тюльку.
— За решетку сядешь, — спокойно отзывается старик.
— Не сяду. Я контуженный, мне все спишется.
— И правда, дедушка! — затараторили взволнованно, сочувственно женщины. — С ним лучше не связываться!..
— Спускай собак, — твердо говорит слепец.
— Мы все в свидетели пойдем, — подзуживает Семен.
— И спустил бы, — с улыбкой говорит Трубников. — Да старуху твою жалко. Эй, Алешка! — крикнул он племяннику. — Давай сюда…Свезем этих бродяг в район и сдадим в милицию. Ну, живо!
— Стой! — с тем же твердым достоинством говорит старик. — Иду, непотребный ты человек!
— Иди, иди, да только без посоха. И нечего бельмы таращить, ты мне глаза покажи. — И Трубников слезает с тарантаса.
Старик опускает свою косо задранную к небу голову, и под седыми нависшими бровями засияли два голубых озерца, два живых, острых, не поблекших с годами глаза. Он подал руку старухе и повел ее за собой, твердо и крепко ступая по земле лаптями.
Обманутые женщины принимаются поносить странников.
— Ловко нас Егор Иваныч поддел! — утирая старческую слезу, со смехом говорит старуха Самохина — А мы-то губы распустили!
— Дядь Сень, ну как, пойдешь в свидетели? — ехидно подзадоривает Егора Трубникова Мотя Постникова.
Семен со злобой глядит на женщин, затем медленно бредет прочь.
