— Мы большую стройку планируем. Своих мастеров не будет — чужих подрядим.
Маркушев сожалеюще-насмешливо глядит на Трубникова. За последние горячие месяцы Егор Иваныч сильно пообносился. Заботами Надежды Петровны на нем, правда, все цельное, но истершееся до основы, штопаное, латаное, сапоги стоптаны, сбиты. К тому же у него опять болит ампутированная рука, и он ухватился за культю здоровой рукой. Вид у председателя далеко не блестящий.
— Как ни странно, а все же странно, — резвится Маркушев, пуская голубые кольца. — С каких же это достатков, папаша? Штаны заложишь?
Трубников, прищурившись, разглядывает парня.
— Я так прямо и напишу ребятам: мол, колхоз голь-моль ставит вам ультиматум! — Маркушев хохочет, довольный собственным остроумием.
— Веселый жених у твоей невесты, — как-то удивительно спокойно, глядя на Маркушева, произнес Трубников.
Тарантас приближается к Конькову. Дорога прорезает березовый редняк. Маркушев безмятежно дымит в мире с самим собой и окружающим тихим солнечным простором. Трубников молчит задумавшись.
По правую руку, за березами, на луговине, поросшей густой травой, мелькает фигура косаря в синей рубахе.
— Это что еще за ударник полей? — очнулся Трубников. — Стой, Алешка!..
— На кой он нам сдался? — спросил Маркушев.
— Ворюга! Колхозную траву валит. — И, спрыгнув с тарантаса, Трубников устремляется к косарю.
— Шебуршной он у вас! — благодушно посмеивается Маркушев.
— Да, такой чудик! — соглашается Алешка, но, будь Маркушев проницательней, он бы уловил, что шутка возницы целит вовсе не в Трубникова.
— Мать честная! — вдруг с ужасом произнес Алешка — Да ведь это папаня!..
На опушке рощи сошлись Трубников и Семен.
— Под суд захотел? — опасным голосом произносит председатель.
Семен, не обращая внимания, действует косой. Валятся через сизо-голубой нож сочные стебли травы.
— Кончай, слышь?!
— А корову мне чем кормить?! — орет Семен, размахивая косой. — Корова не человек, она жрать обязана!
— Отработаешь на косовице — получишь сено…
— На том свете угольками! Пшел с дороги!
— Тогда коси, где положено!
— Там сухотье! Захватили всю землю, дыхнуть негде! — Он вновь заносит косу.
— Не дам! — Трубников становится прямо под косу. Их взгляды, полные ярости, скрещиваются.
— Хоть и брат ты мне, хоть и родная кровь!.. — затряс губами Семен и пустил острый нож. прямо по щиколоткам Трубникова. Тот успевает подпрыгнуть. Ударом ноги Трубников ломает рукоять косы. Семен бьет Трубникова. Начинается жестокая драка.
С дороги видны фигуры дерущихся. По направлению к ним бегут Алешка и Маркушев.
Трубников вышиб из рук Семена сломанную косу и закинул ее подальше от себя. Подбежавшего Алешку отшвыривают, как кутенка.
Когда же подоспел Маркушев, драка внезапно кончилась. Сбив Трубникова с ног, Семен нагнулся над ним, чтобы половчее стукнуть, и тут страшный удар в живот поверг его на землю. Он попытался встать, но еще один удар левой в скулу окончательно решил его боеспособности.
Трубников отходит в сторону и, зачерпнув воды из лужицы, ополаскивает лицо.
Семен медленно, держась за живот, подымается.
— Что накосил — сдашь Прасковье на скотный двор, — холодно говорит Трубников. И Алешке: — Подсобишь отцу. Мы сами доберемся.
Он идет прочь вместе с Маркушевым, но вдруг поворачивается и подходит к Семену.
— Долг за избу ты мне сегодня вернешь, — говорит он негромко, но очень выразительно. — Понятно? Иначе — раздел, ломать буду…
Семен ничего не отвечает, лишь бросает на Трубникова взгляд раненого зверя.
Трубников нагоняет Маркушева.
— Мы с Семеном с детства любили на кулачках биться, — говорит он, — но в деревне болтать об этом не обязательно.
— Слушаюсь, Егор Иваныч! — каким-то новым голосом отвечает Маркушев.
Под вечер. В доме Трубниковых. Борька что-то рисует с альбома.
Никогда, никогда не сольются
День и ночь в одну колею.
Никогда не умрет революция,
Не закончив работу свою…
— тихо напевает Трубников.
Он ходит по избе, держась за культю. У него, видно, опять болит рука и всякие мысли одолевают. Проходя мимо печи, он прикладывает ладонь к ее чуть теплому боку и снова хватается за культю. Затем он подходит к Борису и заглядывает через плечо. Борька резко захлопывает альбомчик и не открывает до тех пор, пока Трубников не отходит от него. Надежда Петровна заметила эту сцену, и лицо ее болезненно скривилось. Трубников успокаивающе и намекающе кивает ей. Надежда Петровна берет пустые ведра и выходит из дома.
— Слушай, Борис, — обращается Трубников к пасынку. — Неладно у нас получается. Ты на меня волчонком глядишь… а мать переживает.
Мальчик пожимает плечами, но взгляд его остается замкнутым и настороженным.
— Ты не думай, я в отцы тебе не напрашиваюсь, — продолжает Трубников. Отец у тебя один, и это свято. Как ты был у матери на первом месте, так и остаешься. Но я, видишь, инвалид, со мной много возни требуется, не обижайся. Если мы и не станем друзьями, все равно мы оба должны о матери помнить, чтобы ей жилось хорошо, она это заслужила. Согласен?
Борис потупился, чуть приметно пожав плечами.
