Приведенные нами отзывы Уэтстона и Сиднея, заключающіе въ себ мткую, хотя и одностороннюю, характеристику современнаго имъ театра, важны еще въ другомъ отношеніи — какъ выраженіе ходячихъ воззрній классической школы на задачи драматическаго искусства. Классики ясно сознавали недостатки англійской драмы, — неуклюжесть ея постройки, отсутствіе вкуса, сказочность содержанія, грубость сценическихъ эффектовъ и т. д., но выходъ изъ этого хаотическаго состоянія они видли единственно въ рабскомъ подражаніи древнимъ образцамъ и притомъ такимъ, которые сами отзывались упадкомъ вкуса. Они сравнивали современную имъ драму не съ величавыми произведеніями Эсхила, не съ стройной, какъ дорическій храмъ, трагедіей Софокла, но съ бездушно-правильными, холодно-риторическими трагедіями Сенеки. За исключеніемъ Сиднея, ни у одного изъ современныхъ критиковъ не замтно слдовъ непосредственнаго знакомства съ греческой драмой или хоть по крайней мр съ Піитикой Аристотеля 150). Свои теоретическія воззрнія они заимствовали изъ Ars Poetica Горація, но всего боле изъ модной въ то время Піитики Скалигера (1561 г.) — сухаго систематика, который не понималъ духа драматической поэзіи и ставилъ Сенеку выше Эврипида 151). Отъ вліянія Скалигера не могъ уберечься даже такой солидный умъ, какимъ, безспорно, былъ сэръ Филиппъ Сидней. Извстно, что Скалигеръ называлъ сентенціи основными столбами всего трагическаго зданія и утверждалъ, что трагедія должна не только трогать, но и поучать. Мы видли, что тотъ же взглядъ проводилъ Сидней въ своемъ разбор Горбодука. Нечего посл того удивляться, что англійская критика, вооруженная такимъ несовершеннымъ критическимъ аппаратомъ, какъ Піитика Скалигера, не могла подняться выше мелочей, вншнихъ особенностей стиля и оставалась слпа передъ многими существенными красотами англійской драмы, заключавшими въ себ зерно богатаго развитія. Но то, что упустили изъ виду лучшіе умы эпохи, горячо принимавшіе къ сердцу успхи роднаго драматическаго искусства, не ускользнуло отъ зоркаго взгляда врага. Ненависть оказалась на этотъ разъ гораздо проницательне любви. Извстный пуританинъ Госсонъ, бывшій самъ драматическимъ писателемъ и впослдствіи преслдовавшій театръ со всею яростью и іезуитизмомъ ренегата, мимоходомъ, въ нсколькихъ словахъ превосходно очертилъ достоинства современной ему драмы и то обаятельное впечатлніе, которое она производила на зрителя. "Когда, говоритъ онъ, на нашей сцен изображается какая-нибудь любовная исторія, то (помимо того, что самый предметъ способенъ ввести человка въ соблазнъ) она является передъ зрителемъ, облеченная въ одежду сладкихъ словъ, удачно-подобранныхъ эпитетовъ, сравненій, гиперболъ, аллегорій, двусмысленностей, украшенная такими прекрасными и свойственными предмету выраженіями, такимъ живымъ и увлекательнымъ дйствіемъ, что ядъ разврата нечувствительно проникаетъ въ сердце и погружаетъ насъ въ могильный сонъ" 152). А Колльеръ заподозриваетъ правдивость свидтельства Госсона единственно на томъ основаніи, что въ его интересахъ было изобразить театральныя представленія въ самомъ привлекательномъ и обольстительномъ свт и тмъ самымъ преувеличить опасность, которая, по его мннію, грозила обществу отъ ихъ распространенія 153). При всемъ нашемъ уваженіи къ ученому авторитету Колльера, мы позволяемъ себ взглянуть на показанія Госсона съ другой точки зрнія. Колльеръ упустилъ изъ виду, во-первыхъ, что Госсонъ признаетъ не вс пьесы одинаково опасными для общественной нравственности, а только т изъ нихъ, гд трактуется о любви, и во-вторыхъ, что, по его мннію, опасность эта зависитъ не столько отъ самаго предмета, сколько отъ обольстительнаго способа его изображенія. Если бы, составляя свой обвинительный актъ противъ современной драмы, Госсонъ постоянно руководствовался соображеніями, приписываемыми ему Колльеромъ, то безъ всякаго сомннія слды подобныхъ умышленныхъ восхваленій и преувеличеній не замедлили бы оказаться и въ другихъ частяхъ его трактата; онъ могъ бы, напр., выставить на видъ властямъ, что убійства и другія преступленія, которыми кишатъ, такъ называемыя, Исторіи (Histories), ожесточаютъ сердце зрителя, что посредствомъ созерцанія искусно изображенныхъ злодйствъ логика преступленія нечувствительно закрадывается въ душу и мало по малу влечетъ его самого въ преступленію и т. п. Однако ничего подобнаго онъ не сказалъ объ историческихъ пьесахъ по всей вроятности потому, что, вслдствіе ихъ полнйшей ничтожности, онъ считалъ ихъ совершенно безвредными. Какъ видно, Госсонъ очень хорошо понималъ, что только та пьеса можетъ произвести глубокое впечатлніе, гд авторъ силою своего таланта съуметъ заставить зрителя увровать хоть на минуту въ дйствительность происходящаго предъ нимъ дйствія, гд онъ съуметъ затронуть въ зрител общечеловческія струны, всегда готовыя сочувственно отозваться на первый вздохъ любви, томленіе разлуки и радость свиданія. Этимъ драгоцннымъ качествомъ производить въ душ зрителя иллюзію, затрогивая въ немъ общечеловческія струны, не обладали ни историческія, ни фантастическія пьесы, и мы знаемъ, какъ презрительно отозвался о нихъ заклятый врагъ театра, видя въ нихъ противниковъ, которые не стоятъ удара (см. примч. 149). Но вотъ ему попалось на глаза нсколько пьесъ, трактующихъ о предметахъ любовнаго содержанія. Онъ былъ пораженъ правдивостью ихъ изображеній, естественнымъ ходомъ дйствія, страстными, дышащими нгой и увлеченіемъ, монологами и не замедлилъ прокричать ихъ опасными для общественной нравственности. Мы будемъ не далеки отъ истины, если скажемъ, что, по мннію Госсона, опасность, могущая произойти отъ нихъ, находилась въ прямой зависимости отъ ихъ эстетическаго достоинства. Такимъ образомъ изъ показанія злйшаго врага театральныхъ представленій слдуетъ, что англійскіе драматурги семидесятыхъ годовъ съ особеннымъ успхомъ разработывали одинъ родъ трагедій, а именно — любовныя драмы и что своимъ успхомъ, возбудившимъ страшную бурю въ пуританскомъ лагер, эти пьесы обязаны почти исключительно своимъ драматическимъ достоинствамъ. Мы тмъ боле считаемъ себя въ прав сдлать подобное заключеніе, что свидтельство Госсона вполн подтверждается всмъ тмъ, что мы знаемъ о художественномъ характер современной ему драмы. Дйствительно, если тогдашняя нестройная, только что начинавшая выходить изъ хаотическаго состоянія, драма и могла чмъ нибудь произвести глубокое впечатлніе на зрителя, то разв своей поэтической, страстной, горячо-прочувствованной дикціей и живымъ, увлекательнымъ дйствіемъ — качествами, которыя въ ней такъ поразили Госсона. Драматурги той эпохи мало заботились о стройности общаго плана, о художественной отдлк мелочей, о правильномъ мотивированіи дйствія, но за то они обратили все свое вниманіе на жизненный нервъ всякаго сценическаго представленія — драматическое дйствіе. Во имя этой цли они пренебрегали всми правилами, жертвовали всми тонкостями технической отдлки. Оттого, отъ ихъ произведеній, несмотря на первобытную неуклюжесть постройки, ветъ непочатой силой; изъ нихъ бьютъ горячимъ ключемъ поэзія и мысль. Впослдствіи мы намрены еще не разъ возвратиться къ этому предмету, а теперь скажемъ нсколько словъ о судьбахъ англійской комедіи.
