И в какие-то секунды время смещается далеко назад.
…Вода, круглые пластинки льда, покачивающиеся на мелкой волне, яхта. Ветер почти утих, и только что вздутые паруса обмякли и сморщились.
Он стоит, глядя на монгольский профиль Наташи, подчеркнутый капюшоном. Она давно уже смотрит не отрываясь на воду. Примостившись на одной из льдин посреди реки, сидят две галки. Серо-черные клювы уткнулись в шейный пушок друг друга. «Скажи, – прерывает молчание Наташа, – если чутье тебе подсказывает, что перед тобой преступник, он тяжко виноват в несчастье других, ты все равно воспользуешься неосведомленностью обвинения и будешь настаивать на своем?..»
У него начисто пропадает охота быть откровенным, любить ее, пропасть с ней на дне яхты. «Знаешь, порой мне кажется, – на глаза Наташи навертываются слезы, – что тебе не так правда важна, как твой…» «Ну что ты затеяла это сейчас? – раздраженно отмахивается он. – Ну, если хочешь, да, в любом случае я буду настаивать на соблюдении закона, – делает он над собой усилие. – Я не имею права поддаваться своим ощущениям, симпатиям или антипатиям». – «Даже если ты уверен, что этот человек изворачивается и лжет? Он покалечил чью-то жизнь и хочет уйти безнаказанным? И тогда ты будешь за него?»
Он ищет глазами льдину с двумя припавшими друг к другу галками, но ее уже не видно.
«Да, бывает так. – Что ж, кое-что он попытается все же объяснить ей. – Следствие только предполагает виновность, а доказать ее не может. Обязанность адвоката настаивать на соблюдении всех норм, чтобы ни один человек не был осужден по подозрению».
Над водою повисла серая пелена. Нос яхты, приподнимаясь, рассекает туман, опускаясь, ныряет в него снова.
«Настаивать, даже против совести…» – глухо звучит ее голос за его спиной. «Господи, что ты заладила одно и то же! – взрывается он. – Сегодня я, послушный антипатии, допущу осуждение человека за вину, не доказанную до конца, завтра другой юрист во имя своей антипатии или, как ты говоришь, внутренней убежденности в виновности осудит невиновного. Что же будет?»
Льдины попадаются реже, их уносит течением в излучины бухты. Яхту тоже гонит к берегу, в отражения берез, повисших над водой.
«Сочувствие – враг объективности, – говорит он жестко. – Адвокат должен заглушать этот голос во имя беспристрастного установления истины. Даже если в данном случае произойдет ошибка и один преступник будет оправдан… – Родион меняет галс, яхта замедляет ход. – Случайно проскочившая ошибка ведет к несправедливости по отношению к одному человеку, – он оборачивается к Наташе, но ее лица не видно, – а правило нарушать законы – к массовым беззакониям. Поняла? Юристы, между прочим, тоже люди. – Он смягчается. – И разные к тому же. У мягкого, доброго юриста побуждения гуманные, у непреклонного, жесткого – злобные. Можно ли поручиться, что побуждения любого из нас всегда объективно справедливы?»
Она продолжает молчать, опустив голову. Яхта уже у самого берега, Родион ищет удобную излучину, чтобы причалить.
«Эй, – окликает он Наташу, – что с тобой сегодня?» Она мотает головой. «Продолжай, я слушаю. Так этот злобный адвокат…» «Вся штука в том, – Родион поправляет обмякшие паруса, – что жестокий человек не осознает себя как жестокого и справедливого. Он думает, что оценивает обстоятельства правильно. И на основе собственных предположений будет карать всякого подозреваемого. Вот для чего пишутся законы. Они – объективные мерила субъективных предположений».
Родион достает конец, бросает его на берег.
«Пойми, – делает он последнюю попытку сгладить ситуацию, – право на защиту одно из самых гуманных прав в мире, его нельзя отнять ни у одного подсудимого. Будь он закоренелым рецидивистом или впервые оступившимся юнцом».
Яхта толкнулась о берег. Он застопоривает ее у ствола березы, затем протягивает Наташе руку, помогая сойти.
– Мне пора. – Римма встает со скамейки. – Извините. – Она протягивает руку.
Родион растерянно смотрит на нее, пытаясь восстановить предшествующее.
– Мы обо всем поговорили?
– По-моему, да. – Она улыбается. – А насчет Васены Николаевны… Ничего вы от нее не узнаете. Семейные счеты.
– С сыном?
– Нет. Их семьи с Кеменовыми.
– С Кеменовыми?
– Может быть, вы не знаете, Мишин отец… Она запинается. – Ну, в общем, он уходил из дома. Когда Мише лет семь было. Васена Николаевна тогда в прачечной работала. А тут устроилась на стекольный завод, зарплата побольше за вредность. – Римма поднимает глаза, взрослые, серьезные. – Там ей не повезло. Поступила на мебельную фабрику. И там тоже… Ну вы знаете, пальцы ей отхватило на правой руке.
Она медленно двигается, он – рядом с ней.
– А Кеменовы что же? – Родион старается попасть в ее шажок.
– Они ее спасли, можно сказать. Мишка только в школу пошел, Васена Николаевна в больнице, потом еще осложнилось… Тут Мишка у соседей-то и стал жить как свой.
– У Кеменовых? – переспрашивает он.
– Ну да. Ведь их матери большие подруги.
Она ускоряет шаг.
– Сколько же времени жил Михаил у Кеменовых?
