Молча пили кофе, она – с наслаждением, небольшими глотками, после которых прерывисто курила, он – залпом, с отвращением.
– У меня такое чувство, – протянула она задумчиво, – что отсюда очень давно ушла женщина. И все же, вокруг все сделано ею, а ее нет. Странное какое-то чувство. Она оставила тебя?
– Она умерла.
– А… Тогда понятно. – Катя затушила окурок. – Что ж ты, совсем один? Все это время?
– Нет, – сделал он усилие. – У меня дочь. Она в Москве.
– Сколько ей?
– Семнадцать.
– Прости. – Она помолчала. – Тебе, должно быть, очень мерзко от всего этого…
– Ничего, – не слишком вежливо отреагировал он, с удивлением отметив ее проницательность и нежелание обольщаться. Впоследствии еще не раз он поражался этой ее способности глядеть на жизнь в беспощадном свете правды, обнажая ее глубоко скрытый смысл. Она всегда говорила то, что есть на самом деле. Ни больше ни меньше. И в отличие от него не врала, даже во спасение.
– Ты очень торопишься? – спросила она. – Не люблю спешить, когда к этому нет чрезвычайных причин. Выпьем еще по чашке, и я, пожалуй, двинусь. Меня ведь давно ждут.
– Кто у тебя дома? – спросил он из вежливости.
– Муж. – Она дала ему переварить сказанное. – Ты хотел принести еще! – Она протянула чашку.
– Да, конечно, с удовольствием. – Теперь, когда он осознал, что она не станет за него цепляться, напротив, их свидание чему-то мешает, ему вдруг захотелось спросить, увидятся ли они еще.
– Пожалуй, нам не стоит встречаться, – сказала она, опять словно отвечая на его мысли. – Мы не принесем друг другу счастья. – Она допила остаток кофе и протянула ему чашку. – А мне бы хотелось, чтобы ты был счастлив.
– Ты же знаешь, что мы встретимся, – проговорил он. – Разве тебе было плохо?
Она дернула худым плечом, усмехнулась.
– Честно? Мне – отвратительно. Главным образом, потому, что ты нервничаешь. Хотя к этому, поверь, нет никаких оснований.
– Ты чертовски наблюдательна, – не выдержал он и улыбнулся, – с тобой будет трудновато. – Он наклонился, впервые за утро целуя ее. – Когда притащу кофе, – он обернулся, – скажешь, что ты еще во мне отметила?
– Много чего, иди.
– Так какие ты еще сделала выводы? – вернулся он, подумав, что и ему не дано устоять перед искушением поговорить о самом себе.
– Многие, – уклонилась Катя.
– А все же? – Он отметил, что она успела накраситься.
– Ладно, – согласилась Катя и улыбнулась. – Но за это я попрошу глоток еще чего-нибудь. Ужасно выпить хочется. Вообще-то я безобразно много пила в последнее время, – виновато подняла она глаза.
Она выпила немного рижского бальзама (бутылка с сорокового дня Ламары, присланная его родителями), ничего другого в доме не оказалось.
– Может, лучше, если ты сам будешь задавать вопросы? – тряхнула она головой, и гладкие медные волосы разметались.
– Ну уж нет, говори что хочешь.
– Не буду сегодня. – Она хитро посмотрела на него. – Пусть подождет своего часа.
– Тогда тебе придется увидеться со мной еще раз, – засмеялся он.
– Тебе этого не захочется, если я скажу.
– Захочется. Скажи что-нибудь.
– Осуществился ты, – она подумала, – всего… процентов на двадцать пять.
– На пятнадцать.
– Не беда! Еще наверстаешь. – Она задумчиво помахивала пальцами. – Папы-то наши в двадцать лет уже писали историю, а у нас после тридцати – все только начинается. Так ведь? – Она рассматривала его сквозь растопыренные пальцы.
– Допустим. А дальше? – Он с нетерпением придвинул стул к ее креслу, невольно прижавшись к плечу. Плечо показалось мягким, нежным; где ж кости, подумал, ощущая возвращение вчерашнего интереса к этой женщине.
– Не покупай! – Она отодвинулась, потянулась в кресле, медленно обводя глазами стены, потолок, почти с тем же выражением, с каким смотрела на него самого. – Как это ты умудрился? Ни одной типичной для тебя вещи. Из этого следует, что тебе плевать на окружение и что ты… штучка.
