Любка не дослушивает, срывается с места, Завальнюка она находит в ординаторской. Он курит, устало облокотившись на столик с телефоном. Любка видит, что вовсе не в форме сейчас их «красавчик» доктор, проседь на висках, помятая кожа щек, расселины на лбу. Хотя таким он кажется ей много симпатичнее. А то приходит таким бодрячком, который по утрам бегает трусцой. Может, он и на операцию – трусцой? Завальнюк молчит, продолжает листать чью-то историю болезни.
– Как же мне быть? – не выдерживает Любка.
Он разводит руками: в одной дымится сигарета, в другой чуть подрагивает история болезни.
– Ну, я виновата с этими таблетками, – сжимает она пальцы на коленях. – Думала, при чем тут таблетки, когда впереди операция: либо помрешь, либо – нет, для чего эту гадость глотать.
– Если тебе невмоготу, – бросает через плечо доктор, – могу выписать. У меня тоже есть нервы.
– При чем тут ваши нервы?
– Значит, ты врача за человека не считаешь? – срывается вдруг Завальнюк. – По-твоему, у него вместо нервов телефонные провода? Если что случится с тобой, это ему вроде как кино с плохим концом посмотреть?!
Доктор откладывает историю болезни; чуть задыхаясь, расстегивает верхнюю пуговку на рубашке. Любка машинально отмечает: ворот модный, с тупыми кончиками.
– У тебя, значит, могут быть фантазии, курить в туалете или таблетки там спускать, а я должен из сил выбиваться, чтоб тебя в норму привести? – Он чуть успокаивается. – Вот готовлюсь к завтрашней операции, а у меня из головы не идет, как это я Полетаеву на голодовку сажаю. На длительную притом. А у нее организм подорванный. Но другого выхода нет. А тебе, – вдруг он снова срывается, – а тебе, понимаешь, ни до чего дела нет! Ты считаешь, что врач обязан тобой заниматься, ему зарплата идет. Нет, дружок, за зарплату я не обязан тебя перевоспитывать. Не хочешь лечиться – не лечись, ты взрослый человек, а я свои нервы лучше вложу в того, кому польза будет.
– Сначала глотала – не действуют. – Любка еле сдерживается, чтобы не заплакать.
– Откуда только такие берутся? – вздыхает Завальнюк уже без особой враждебности. – Значит, ты берешься судить о моей работе? И лучше меня понимаешь, что действует, что нет? – Он снова закипает. – Эти таблетки рассчитаны совсем на другое. Они действуют на определенный механизм в организме, а ты всю подготовку свела на нет. Все впустую. – Он замолкает, успокаиваясь. – А в это время кто-то, может, даже умер, не дождавшись места! – Завальнюк встает. – Мне, думаешь, не обидно, что в пятницу тебя оперировать нельзя?
Любка слизывает с губ слезы, сдерживаясь, чтобы не сорваться. «Вот только операция пройдет, – думает она, – в упор я тебя не увижу с твоими наставлениями. Тоже праведник нашелся!» Уже вся палата знает о том письме. Вообще-то Любка не верила сплетне, будто Завальнюк во время ночных дежурств любовь крутит с физиотерапевтичкой, но дыма без огня…
– Все лекарства, какие велите… – кротко произносит она. – Не будет этого больше, Юрий Михайлыч. – Любка закладывает ногу на ногу, встряхивает прической «Анджела Дэвис». Как она ни настраивает себя против Завальнюка, что-то задевает ее. Пусть поглядит, полюбуется, какие у нее ноги.
Но он не глядит. Он и так знает, что Митина – девица заметная, все при ней. Дает же Бог наружность, не выбирая кому.
– Хотите, подежурю с вами? – неожиданно предлагает Любка, подсаживаясь к доктору. – Мне все равно не заснуть после вашей выволочки.
– Ого! – Завальнюк пристально разглядывает Любку.
– Вы же, наверное, скучаете один? – Она корчит сочувственную мину.
– Спасибо, я один редко скучаю, – говорит он почти грубо. – А с доходягами я дело не имею.
– Почему – доходягой? – огрызается Любка. – У меня все в норме.
– Нет, – он в упор смотрит на нее, – у тебя сплошные отклонения от нормы. – Он снова берет себя в руки. – Ну что ты все выламываешься, что-то доказываешь. Если с тебя краску смыть, ты на восковую фигуру смахиваешь. – Как бы она ни хамила, думает Завальнюк, все равно ей хуже, он-то утром пойдет домой, поспит, потом отбегает свои семь километров, а она и десяти метров не пробежит. – Почему ты все за щеку держишься? – миролюбиво замечает он.
– Зуб ноет, – огрызается Любка. У нее давно десна кровоточит, пополощет – проходит. На полдня.
– Могла бы на обходе сказать. У нас хороший стоматолог. – Завальнюк закладывает историю болезни в стопку на прежнее место, затем направляется к двери, чуть подталкивая Любку. – Я тебя спрашиваю, почему не показывалась стоматологу? – вдруг зацепляет его одна мысль.
– А… – машет она рукой, – не до этого. Лечить – долгая песня. Дома займусь, когда выпишут.
– И давно она у тебя болит? – подбирается Завальнюк ближе к своей мысли.
– С Нового года. Не то что болит, а так, сочится, распухает. Содой полощу или календулой, помогает… Нет мне удачи ни в чем. – Любка вздыхает. – Видно, сегодня все три биоритма на нуле сошлись, вы-то небось не верите в эту музыку?
