– Окладниковы мы. Грозился прибыть в среду, а вот – нету.
– Сын ваш, значит, Юрка Окладников? – таращится Каратаев.
– Вот именно что. Живем не близко, – жалуется мать. – От производства оторвались, а оно у меня живое, ждать не может. – Она улыбается, ямочки играют на щеках, подбородке, в углах рта. – Свиноферма, одно слово.
Каратаев разглядывает Юркину мамашу как привидение.
– Не убежит твое производство, – перебивает ее мужичок. – Юра у нас завсегда так. Если что скажет – чтоб в точности не жди, но обязательно будет.
– А может, случилось что? – вдруг предполагает мать Окладникова.
– Ничего не случилось, – говорит Митин. – Дело у него, подзадержался.
– Ну вот, я же тебе говорил! – торжествующе смеется папаша. – Вы что ж его, сами видели?
Митин кивает.
– Дык сколько ж его ждать, – с хитрой деловитостью смотрит на него мамаша. – Их-то по науке кормить надо, а Манька вес упустит, все порося враз похудают. – Она замолкает, выжидая. – Опять же с провизией что? Специально резали, жарили. – Она раскрывает картонку, в воздухе повисает запах зажаренного поросенка.
– Значит, вы постоянно на свиноферме работаете? – мрачно уточняет Каратаев.
– Вот-вот, – суетится мужичок. Его юркое маленькое личико сияет. – Ей беспременно надо обратно. Еще вчерась предлагал отправить. А она ни в какую.
– Либо дождемся его вместе, либо вместе уедем, – решает свинарка.
Раздается гудок, проводница предупреждает об отправлении.
– Счастливо встретить! – Митин влезает на подножку, машет рукой старикам.
Каратаев молча протискивается вслед за ним.
В вагоне Митин бросает рюкзак на полку, потом оба присаживаются, молчат. Неохота прощаться во второй раз.
– Что расстраиваться, Саня, – вздыхает Митин. – Сколько у нас всего еще впереди!
Каратаев отводит глаза, хлопает Митина по спине.
– Подумаешь, разыграл нас, велика беда, – успокаивает его Митин. – Что это изменило?
– А папаша – посол? А Марина Дольских? – сипит Каратаев. – А кинокартина «Двое под дождем»? Я-то пожалел его, думал, погибает… Такой звездный человек, думал. – Каратаев бросается из вагона. – Ну артист!
…Конечно, тот виток странствий многое добавил к его жизни, но что-то, быть может, и вычеркнул.
Не успел он подлататься, почувствовать вкус тепла своего дома, которого чуть было не лишился, как обрушилось на Митина несчастье, страшнее не придумаешь – ослепла, а потом умерла Ламара. Долго потом Митин не видел ничего вокруг – цветения лип, летящих облаков. Когда наступил день, в который он остался один с маленькой Любой, опустошенный, потерявший вкус к жизни, – язва, притихшая на время, завладела им окончательно. Митин знал, что она справилась с ним, потому что сдали нервы, что бы там врачи ни утверждали. Много лет спустя он нашел подтверждение своей уверенности в работах Легкова. Стресс подрывает иммунную систему, организм не оказывает сопротивления, и человек болеет: гриппом ли, воспалением почек, нарушением пищеварения или кровообращения. «При чем здесь насморк, если его с работы сняли?» – говорят друзья. Очень даже при чем.
После смерти жены Митин угодил в больницу. Старуха Варвара потребовала консультации у какой-то знаменитой профессорши Мелеховой, та перевела Матвея к себе в отделение, начала лечить режимом, диетой и новым лекарством, название которого не выговоришь. И Митин выпутался, все зарубцевалось. В день выписки из больницы Крамская принесла ему в палату заказное письмо из Семирецка.
Клава писала:
