Предсмертные слова полностью

Вон и АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК туда же: «Почему ты вся в слезах?» — с удивлением и нежностью обратил он к жене свои последние слова. А потом закричал: «Близкие — самые страшные! Убежать от них некуда!..» И это о Прекрасной Даме, о своей Любочке Менделеевой! Блок знал, что умирает, и хотел умереть. Последняя строка его последнего стиха подтверждает это: «Мне пусто, мне постыдно жить!» Последней корректурой, которую он читал у себя в комнате на Офицерской улице, 57, в Петрограде, была «Последние дни императорской власти». Но умирал Блок тяжело, умирал от «воспаления сердца»: «Мне трудно дышать, сердце заняло полгруди». И в чаду болезни, в ожесточении «хватал со стола и бросал на пол всё, что там было», швырял и разбивал о печку склянки с лекарством и запускал кочергой в зеркало, перед которым брился. Потом в бреду кричал: «Люба, все ли экземпляры „Двенадцати“ уничтожены? Хорошенько поищи и сожги, все сожги! Сжечь, сжечь!» Он совсем не мог лежать, а сидячая поза на постели в подушках страшно его утомляла. Уже после смерти поэта его мать получила в Луге и прочитала последнее письмо сына: «…Спасибо за хлеб и яйца. Хлеб настоящий, русский, почти без примеси, я очень давно не ел такого…» Но перед самой кончиной прошептал: «Свежих бы ягод…» Поэт Владислав Ходасевич считал, что «Блок умер от смерти, оттого, что хотел умереть».

Вот и жена венгерского поэта ШАНДОРА ПЕТЕФИ получила последнее письмо от него уже после его гибели в сражении при Шегешваре: «Милая, дорогая моя Юлишка!.. Неприятель (русские казаки, посланные Николаем Первым против взбунтовавшихся венгров. — В.А.) всего лишь в двух милях отсюда, и местные жители разбежались намедни… Целую, обнимаю вас миллион раз, бессчётно. Обожающий тебе муж Шандор». В 5 часов вечера 31 июля 1849 года он, адъютант генерала Йозефа Бема, стоял возле перевязочного пункта с пером в руке, погружённый в раздумье. Армейский врач, перевязывавший раненых, окликнул его: «Мы окружены, майор». — «Пустое», — отмахнулся Петефи. Однако, на самом деле, кольцо донских казаков смыкалось вокруг венгерских повстанцев. Мстя за смерть генерала Скарятина и семисот своих товарищей, они в плен не брали. У Петефи не было коня, и он вместе с другими побежал от них по деревенской улице, «безоружный, с непокрытой головой, в расстёгнутом штатском сюртуке и чёрных панталонах», крича: «Конец! Сраженье проиграно!» Когда конники дивизиона «Уланы Нассау» из одесского гарнизона, под командованием барона Бреверна, настигли его возле кукурузного поля на широкой дороге, он остановился и повернулся к ним лицом. И тогда донской казак, «приподнявшись на стременах, ударил его в живот пикой, укреплённой на плечевом ремне и удерживаемой рукой». Подоспевшие вслед за этим австрийские гусары заботливо добили раненых венгров и сбросили их в общую яму. Но добили далеко не всех. Очевидец свидетельствовал, что некоторых, в том числе и майора Петефи, сбросили в могилу ещё живыми. И он крикнул оттуда: «Не закапывайте!.. Не умер я!..» — «Так подыхай!» — ответил ему сверху австрийский ротмистр Штейнхюбель. И национальный герой Венгрии, поэт Шандор Петефи, был завален телами своих же собратьев по оружию.

И письмо юного камикадзе ХАРУКИ МИЯДЗАВА дошло до матери лишь после его гибели. Обессмертивший себя нападением на американский авианосец «Принстон» в Южно-Китайском море, он писал матери перед вылетом на Филиппины 14 октября 1944 года: «Я опережаю Вас на небесах, мама. Молитесь за меня… Меня призывает мой долг… Я прошу Вас радоваться». Каждый камикадзе, «рыцарь божественного ветра», обязан был оставить перед вылетом на боевое задание предсмертную записку, прядь своих волос и ногти — для погребения. Затем смертник принимался за свой последний ритуальный обед — тарелку красного риса или фасоли, варёного морского леща и чашку рисового вина саке. После чего поднимал свой истребитель «Зеро» в воздух, и всегда неизменно на восход солнца. И только на восход солнца. Но ещё до вылета в его личном досье делалась запись: «Погиб в бою».