«Разрешите мне сказать…» — попросил ЛАВРЕНТИЙ ПАВЛОВИЧ БЕРИЯ, приговорённый к расстрелу. «Ты уже всё сказал», — отрезал Генеральный прокурор СССР Руденко и приказал военным: «Заткните ему рот полотенцем», что те и сделали весьма охотно. После этого Берия, понятно, не мог сказать уже ни слова. События происходили в бункере штаба Московского военного округа на улице Осипенко, 29, в Москве. Бывший всесильный глава страшного НКВД, переодетый в чёрный, траурный, костюм, со связанными за спиной руками, был привязан к крюку в стене. Майор Хижняк наложил ему на глаза повязку, но генерал-полковнику Павлу Батицкому это показалось излишним: «Сними, пусть смотрит своими глазами». Потом обратился к прокурору Руденко: «Разрешите мне исполнить приговор вот этим „парабеллумом“. Он мне хорошо послужил на войне». Прокурор Руденко разрешил. И генерал Батицкий, который выступал в роли палача, выстрелил — пуля вошла Берии в переносицу.
«На первое возвратимся», — с этими загадочными словами взошёл на костёр в бревенчатом срубе духовный вождь русских староверов ПРОТОПОП АВВАКУМ ПЕТРОВИЧ, поддерживая ими трёх своих единоверцев, тоже сжигаемых «за великие на царский дом хулы». И когда поднялись над срубами, набитыми смолистой берестой и сухим сеном, языки пламени, разнеслись над площадью Пустозёрска слова неистового Аввакума-распопа, поборника русского старообрядчества: «Боишься печи той? Дерзай, плюнь на неё — не бойся! До печи той страх. А когда в неё вошёл, тогда и забыл вся». Последнее, что увидел народ в дыму горящего сруба, была поднятая рука протопопа с двумя вытянутыми вверх пальцами, и услышал его последние слова: «Вот будете этим крестом молиться, во век не погибнете, а оставите его, городок ваш погибнет, песком занесёт его, настанет и свету конец».
Духовная дочь протопопа Аввакума, «верховая» боярыня ФЕОДОСИЯ ПРОКОПИЕВНА МОРОЗОВА, героиня церковного раскола, посажена была за ересь в пятисаженную земляную тюрьму в Боровском остроге. В тёмной яме было душно, бессонница мучила боярыню, сидевшую в грязи и смраде. Молитву приходилось творить лёжа или сидя. Пища была скудная: «дадут иногда сухариков пять-шесть, и больше не спрашивайте; иногда яблочко одно или два, а иногда огурчиков малую чашку». Под страхом смертной казни охране запрещено было давать «закосневшей в непокорстве заблудшей овце» питьё и пишу. Изнемогая от голода, просила узница охранявшего её стрельца: «Помилуй меня, дай мне калачика…» — «Нет, госпожа, боюсь…» — «Дай хлебца…» — «Не смею…» — «Дай немного сухариков…» — «Не смею…» — «Ну, хоть принеси яблочка или огурчика…» Стрелец ничего не посмел, но исполнил последнюю просьбу боярыни — постирал в речке её сорочку. В свежепомытой сорочке и пеняла она своим тюремщикам в день смерти на Покров 1675 года: «Да разве вы христиане, что мучаете людей… На всё хватило мне сил… Много было дано мне любви… Хочет меня Господь взять от этой жизни». И чего не жилось ей? Влиятельнейшая женщина Москвы, наперсница царицы, богатейшая вдовушка и завидная невеста, она ради старой веры «отрясла прах» богатства и роскоши и стала личным недругом царя Алексея Михайловича. Тело боярыни завернули в рогожу и зарыли в остроге, рядом с сестрой Евдокией.
БЕЗЫМЯННЫЙ ПРОТЕСТАНТ, сжигаемый католиками по приказу Марии Первой Кровавой, королевы Англии, буквально взмолился: «Друзья мои, да помогите же мне! Я горю слишком медленно».
А английский пуританин БЭНГАМ, сожжённый в 1558 году, произнёс на костре: «О, паписты, вы жаждете чудес! Вот перед вами чудо. На костре я не чувствую страданий. Пламя для меня — как ложе из роз».
Французский кальвинист ЖОФФРУА ВАЛЛЕ из Орлеана, написавший «возмутительную богохульственную книжонку» всего в 16 страниц и приговорённый за это к сожжению, поднимаясь на костёр, предупредил палача: «Осторожно, не загасите свечу. Это дурная примета». Ещё бы! Этой свечой палач Люсьен Ледром должен был через минуту поджечь дрова, на которых сгорит и книга «Блаженство христиан, или Бич веры», и её автор-еретик. «Ты не сгоришь живым, — пообещал ему палач. — Перед сожжением я тебя придушу, и сделаю это так, что тебе не будет больно». В чёрном островерхом колпаке с прорезями для глаз, в красных, облегающих ляжки штанах и кожаном фартуке, являл он собой внушительное зрелище. «Что?.. Уже?..» — спросил Жоффруа, переминаясь с ноги на ногу. Он был бос. В тот день, 9 февраля 1574 года, в Париже валил снег и задувал ветер, сырые дрова шипели, и костёр разгорался долго и нехотя. Но в конце концов разгорелся, оставив на Гревской площади лишь горстку тёплого пепла.