Представьте 6 девочек полностью

Снобизм, черствость, идиотизм, блуд, бессовестность — в чем только не обвиняли сестер Митфорд, а они встречали любую критику ясной улыбкой и отвечали в свойственной им манере, прямой и упрямой, которая обезоруживала любого противника. У Дианы этот принцип «ни за что не извиняться, ничего не объяснять» развился в неслыханной степени. Трудно себе представить человека, более равнодушного к общественному мнению. «Ненависть посторонних для меня абсолютно ничего не значит, как тебе известно», — писала она Деборе в 2001 году. «Я им восхищалась», — сказала она о Гитлере в радиопередаче «Диски необитаемого острова». Мне она так же спокойно и безмятежно, как говорила почти обо всем, сообщила, что ее муж «был очень хитроумным человеком». Безусловно, Диана была органически неспособна сказать что-либо кроме правды, как она ее видела^‹8›. Это отчасти упрощало жизнь, но и чудовищно ее осложняло. Она отказывалась оправдываться или защищать себя. Могла бы сослаться на обстоятельства, сказать, что увлеклась, а задним числом поняла, что к чему, — но нет. Как бы о ней ни судили, нужно признать, что из миллиона женщин только одна способна так твердо стоять на своем. Она писала статьи, в которых с ледяной последовательностью ставила под вопрос самые безусловные для общества вещи: так ли однозначно справедлива была война против Германии или был ли режим Виши абсолютным злом. О Гитлере она отзывалась как об «ужасной главе» истории, но не стала задним числом ретушировать свои отношения с ним, а ее верность сэру Освальду всегда была столь неколебимой, что превратилась в легенду. В Диане, с ее улыбкой сфинкса и бодрой безмятежностью, скрывалась тайна, и даже сестры подчас не умели ее разгадать. Политические пристрастия никак не отразились на искренней, сердечной доброте, которую Диана проявляла во всех прочих сферах жизни. Постоянно прорывавшийся смех не мешал ей разделять идеологию тех, кто маниакально серьезно относился к самому себе. Она была загадкой в гораздо большей степени, чем Джессика и Юнити, на которых она оказала сильное влияние. Может быть, она была одной из самых загадочных женщин в истории. Говоря о «сестрах Митфорд», подразумевают в первую очередь ее и Нэнси, потому что без Дианы и Нэнси эти шестеро не приобрели бы подобного значения.

Диана воплощала мистическое и неукротимое начало. Нэнси — беззаконное очарование, возвышенные пустяки, шуточки, используемые для самообороны. («Всегда найдется причина для смеха», — писала она, умирая от рака.) Такое распределение ролей, конечно, упрощает дело. Двойственную природу сестер Митфорд невозможно разделить, их очарование рождается как раз из таких противоположностей и парадоксов.

Нет такого слова — «митфордианский», но оно небессмысленно, как и слова «прустовский», «диккенсовский», «гилбертианский». Этот эпитет что-то говорит всем, кто не вникал в биографии шести сестер, но так или иначе представляет себе их совокупный образ.

За причиной далеко ходить не надо. Элементы, составляющие феномен сестер Митфорд, разнообразны, сложны и противоречивы, но главную роль сыграло то обстоятельство, что «феномен Митфорд» был упакован, обвязан красивой ленточкой с пышным бантом, и сделала это Нэнси. Это она создала миф «Митфордов». В 1945 году она вписала свою семью в роман «В поисках любви» и далее растила и культивировала «митфордианство» (ее примеру последовала Джессика с автобиографией «Достопочтенные и мятежники»), пока не сложился образ аристократического очарования, притягательный и недоступный и столь же опасно-затягивающий, как наркотик.

Без Нэнси у каждой сестры оставалась бы ее собственная биография, особенно примечательная у Юнити, но их значение как целого — культурное и общественное — обеспечила старшая из девочек Митфорд. Возможно, она не была самой умной — самой умной считалась Диана, — однако Нэнси была наиболее проницательной и сумела, всмотревшись в прошлое, собрать все нити своими хорошенькими маленькими ручками и преобразить факты в искусство.

Сделав это, написав «В поисках любви», с дотошной тщательностью сохранив семейные воспоминания и светотенью придав им вневременную ценность, она создала вполне отчетливый и определенный мир, то есть миф. Ее роман настолько глубок и прочувствован, что в него вошло гораздо больше, чем она осознанно собиралась поместить в книгу за три месяца, которые ушли на работу над ней. Здесь можно проследить генезис митфордианского мифа, а главное в этом мифе — образ Англии.