— Спасибо, вы слишком добры, — отозвался Палмер, отмечая безразличные лица прислуги. Дело в том, что разговаривали мужчины не на мандаринском и не на кантонском, а на редком диалекте хакка, сохранившемся разве что в родных краях генерала Лама. — Вы, как и я, умеете ценить мелочи. Насколько мне известно, в последний раз это блюдо,
— Они предпочитают бургеры, — хмыкнул генерал Лам. — И пепси-колу в серебряных кубках.
— Как вульгарно. — Американец покачал головой. — Но что есть, то есть.
— Впрочем, я в Императорском Городе бываю теперь нечасто, — добавил генерал.
— Если Лю Ань добьется своего, военные будут отправлены в провинции. Он считает армию своим врагом, так оно и получилось. Но, как показывает китайская история, в ссылке перед человеком открываются новые возможности.
— Как было в вашем случае, — заметил генерал.
Палмер улыбнулся, однако возражать не стал. Траектория его карьеры пролегла не так, как ему представлялось вначале, но просчет допустил он сам. В те не столь уж далекие годы, когда он был еще молодым доктором философии и состоял в штате отдела политического планирования Государственного департамента, многие называли его новым Генри Киссинджером и самым многообещающим политиком-интеллектуалом своего поколения. Но, как выяснилось, карьере в «Туманном Дне»[3] помешал один существенный недостаток: приверженность, как он полагал, истине. С поразительной для многих быстротой осыпаемый похвалами вундеркинд превратился в «несносного ребенка». Посредственность всегда спешит избавиться от того, кто угрожает ее комфортному пребыванию у власти. В некоторых отношениях, размышлял Палмер, ссылка была лучшим, что случилось в его жизни. История «взлета и падения», подробно изложенная на страницах «Нью рипаблик», завершалась идиллической картиной: изгнанный из коридоров власти, он «удалился» возделывать академическую ниву. На самом же деле то было стратегическое отступление, предпринятое для перегруппировки сил. Его сторонники — противники презрительно окрестили их «пальмеритами» — постепенно заняли ключевые посты в Министерстве обороны и Государственном департаменте, включая дипломатическую службу, а также вошли в базирующиеся в Вашингтоне научно-исследовательские центры. Он учил их осторожности и предусмотрительности, и уроки не прошли даром. Теперь его протеже занимали едва ли не все определяющие в политическом отношении позиции. Годы шли. Новоявленный гуру держался в стороне и терпеливо дожидался своего часа.
Теперь срок шел на дни.
— Что касается Императорского Города, — заметил Палмер, — то я рад, что наши взгляды на дальнейшие перспективы практически совпадают.
Генерал дотронулся до одной, потом до другой щеки, сопроводив жест китайской идиомой.
— Правый глаз, левый глаз. — В переводе это означало, что на мир они смотрят так же одинаково, как оба глаза одного человека.
— Правый глаз, левый глаз, — эхом отозвался Палмер. — Конечно, видеть — это одно. А вот действовать — уже другое.
— Совершенно верно.
— Вы не передумали? — быстро спросил Палмер.
— Ветер не сдвинет гору, — глубокомысленно ответил китаец.
— Рад слышать. То, что ждет нас впереди, станет истинным испытанием решимости каждого. Ветры придут. И даже бури.
— Что должно делать, то нужно сделать.
— Иногда для обеспечения прочной стабильности необходимо великое потрясение.
— Именно так. — Генерал поднес к губам поджаренную и обильно приправленную специями птичку. Глаза его сузились, оценивая совершенство кулинарного изыска.
— Чтобы подогреть котел с рисом, надо свалить дерево, — поделился мудростью Палмер.
Такое близкое знакомство профессора с фольклором его родной провинции уже не удивляло генерала Лама.
— Только вот свалить надо не совсем обычное дерево.
— Но и котел с рисом не совсем обычный. Ваши люди знают свои роли. Они должны знать, когда выступать, и не колебаться в нужный час.
— Несомненно, — все еще любуясь птичкой, ответил китаец.
Но седоволосый профессор еще не закончил.
— Осталось шесть дней, — напомнил он. — Все должно быть исполнено как по нотам.
— Сбоев не будет. — На скулах генерала проступили желваки. — В конце концов на карту поставлена сама история.
— А история, как мы с вами согласились, слишком важная штука, чтобы оставлять что-то на волю случая.
Генерал кивнул и снова поднял палец.
— Правый глаз, левый глаз, — тихо сказал он.
