«Вольф Мессинг говорил, что двое сотрудников НКВД после взрыва у Воскресенского стояли под разбитым окном. И разговаривали! Мессинг читал по губам, значит, лица не были закрыты платками. Надо выяснить, кто это был, и расспросить. И ведь другие тоже, выходя, платки снимали. Вы ошибаетесь! В расспросах будет толк!» – мысленно готовила обращение к Игнату Павловичу она. Впрочем, кроме текста обращения надо было продумать еще и повод, по которому можно явиться в управление. Ведь Света обещала там не показываться.
– Товарищ девушка, вы плачете? Что с вами? – какой-то комсомолец, совсем юный, участливо тронул ее за плечо.
– Я не ребенок, чтобы плакать! – на всякий случай как можно суровее ответила Света, убирая руки от лица. И тут же поняла, с чем нынче же ворвется в управление. – Спасибо вам большое! – сказала она вслед уже недоуменно отвернувшемуся парню и лихо припустила вниз по Карла Либкнехта.
Минут через двадцать, запыхавшись и раскрасневшись, она вежливо стучала в стекло, отделяющее дежурного от посетителей.
– Гражданочка, что вы стучите, что стряслось? Если там сумочку украли или еще чего – это не к нам. Это в ваш участок. Могу дать адрес. Еще воды могу налить. Вы что-то сильно распереживались… – Дежурный, к слову, был Светлане незнаком. Хотя она почти всех Колиных коллег давно уже знала.
– Нет! – отрезала Света. – Я по поводу ребенка, что кричит через дорогу от вас в подворотне. Вернее, он не в подворотне, а в квартире. Как мимо ни иду, он все плачет. Хочу написать жалобу, чтобы его определили в ясли наконец. Я с его бабкой, между прочим, говорила. Она ничего не может поделать – работает.
Света рассчитывала, что дежурный скажет: «Пройдите в кабинет и напишите заявление», запустит за вертушку, а уж из кабинета она сможет незаметно прошмыгнуть к лестнице, от которой до кабинета Игната Павловича рукой подать.
– Я не уверен, что с этим вопросом можно обращаться в управление, – растерялся дежурный, почесав седой затылок. – Но чисто по-человечески – спасибо вам. Вы не переживайте, вопрос решается уже давно. Я знаю, чей это внучок, и про проблему тоже знаю… А раз про нее знаю даже я – при том, что в управлении дежурю редко, я пенсионер уже, выхожу два раза в неделю, – значит, дело громкое и на контроль кем надо уже взятое.
Света уверенно твердила о своем, мол, взято – не взято, она не знает, а заявление написать хочет.
– Ну, если так хотите, то пишите, – дежурный указал на столик у окна.
Что ей оставалось делать? Написала. И, в общем, понимала уже, что затея не удалась, и внутрь ее никто не пустит, но развернуться и уйти совесть не позволяла. Дежурный отнесся к Свете с таким пониманием, что выглядеть перед ним обманщицей, вернее – будем честными – показывать, что ты обманщица, ей не хотелось.
– О! – Дежурный глянул на подпись заявления. – Горленко Светлана? Уж не родственница ли Коли? Как он там? Большая трагедия это всё, – вздохнул он. – Я понимаю, что все улики против него, но те, кто думает, что он в здравом уме и твердом сознании мог такое сотворить, пусть идут к черту! Так ему и передайте – коллеги помнят, уважают и не верят. Я еще в тот момент, когда возле взрыва был, доказывал парням, мол, Коля не виновен…
– Спасибо. Погодите! Вы там были? – Света дрожащей рукой потянула бумагу с заявлением на себя, уже перестав собираться признаться, что пришла сюда вовсе не ради плачущего ребенка. Однако тут же, здраво рассудив, что одно другому не мешает, все же протянула заявление дежурному: – Извините, раз уж мне посчастливилось увидеть свидетеля Колиного задержания, может, вы расскажете, как там все было.
– Да нечего рассказывать, – пожал плечами дежурный. – Я мимо проходил. Как раз шел на работу. Смотрю – ничего себе происшествие. И наши все туда-сюда снуют. Я и зашел.
– Выходит, – Света нарочно переспросила, – кто угодно мог зайти на место преступления и выйти?
– Ой, да кому оно надо! – отмахнулся дежурный. – Это только я из любопытства полез. А остальных прислали по вызову. Там и от наших кто-то был, от центрального НКВД, – ведь их ребятки погибли. И с участка кто-то. И пожарные, ясное дело. И медики. Смешались все в толпу. Еще и дышать нечем. И все, конечно, кто бы чего в жизни ни насмотрелся, были в ужасе. Только одни не верили – как я. Другие же твердили, мол, эх, парень с чистой репутацией, и двойное убийство… Я как услышал эти аргументы, так сразу спорить стал. Доценко, вон, послал куда подальше.
– Доценко? Дядю Доцю? – ахнула Света.
– Не знаю, чей он дядя, – отмахнулся дежурный, – а как по мне, так тип противный. Я, когда понял, что помочь ничем никому не смогу и на дежурство тороплюсь, пошел на выход. Смотрю – Доценко. Он, конечно, знать меня не знает, еще и морду воротил, мол, какая там мелкая сошка цепляется. Но мне курить больно хотелось, я спички попросил, ну и заговорил для приличия…
– Так это были вы! – Света очень старалась сдерживаться, чтобы не закричать, поэтому вопрос получился слишком тихий. Дежурный и не расслышал. Пришлось ей немного повысить голос: – Уверены, что это был именно Доценко?
