– С учетом того, что Коля наш сам довольно высокий, эти слова означают, что в вашей комнате тогда и правда был гигант, – поддержал Морской. – И этот, – он кивнул в сторону Бассейной, – конечно, сразу вызывает ассоциации. Но что поделаешь? Не бегать же за ним с предложением примерить костюм химзащиты и противогаз и предстать в этом виде перед нашим арестованным другом для опознания.
– Сначала Коля подумал, что перед ним чудовище, – шепотом проговорила Галочка, глядя вниз. – И знаете, я его понимаю. Что будем делать? Скажем Игнату Павловичу?
Мужчина и правда был какой-то неприятный. Неуклюжий, мрачный, слишком большой даже для городских улиц. Но вот так с ходу очернять человека в глазах следователей все-таки не хотелось. Да и предъявить было откровенно нечего… Как там сказал Ткаченко? «Если бы была совершена попытка нападения, то…» Пока же преследователь вел себя довольно безобидно.
– Давай не опережать события, – предложил Морской. – Быть может, мы ошибаемся, и он вовсе за нами не следит. Или следит, но вдруг его намерения смогут приблизить нас к разгадке преступления? Давай-ка подождем, чтоб подошел, а дальше прямо спросим, что ему от нас надо. И уж потом передадим все следствию. Идет? Тем паче, ты же видела вчера, как реагирует Ткаченко на подозрения окружающих – опять отмахнется и выставит все так, будто я, мнительный истерик, слишком много сочиняю.
– Мнительный истерик? – захихикала Галя. – А я тогда кто? Вернее я и моя мания преследования?
Смеяться они, конечно же, смеялись, но тем не менее оставить Галочку одну дома Морской не рискнул. Ради безопасности они даже хотели отправиться в редакцию на такси, но вовремя сообразили, что ближайший таксопарк нынче находится на площади под Госпромом, а оттуда до «Красного знамени» было ровно три шага. И оба, хотя не видели ничего подозрительного, всю дорогу неуклонно ощущали, что черный человек крадется следом.
Николаю Горленко снилось, что все хорошо. Далекий шум трамваев мягким эхом отражался от стен, как бы заверяя, что Коля был дома, в двух шагах от родной Плехановской. С улицы доносился звонкий голосок Светы. Небось опять затевала нечто грандиозное и с утра пораньше агитировала соседей на работы по благоустройству двора. За шкафом немного покашливал маленький Вовка. Но Коля не волновался – с кашлем, конечно, справимся, не те нынче времена, чтобы доктора будущего комсомольца в борьбе с обычной хворобой упустили, – главное, что сын был рядом. Вспомнилось вдруг, что с тех пор, как Вовку переселили в Зашкафье на бабушкину территорию, Коля ни разу не обнял его во сне и не поправил одеяло. Зря: наблюдать за спящим мальчишкой было чертовски приятно, а бабушка на Колю наверняка не обиделась бы – ведь мама же. Николай попытался встать, но тело было словно из ваты сделанное: вроде и двигалось, и нет одновременно. Горленко рванулся, для размаху закинув руки над головой, и тут же больно стукнулся о холодный каменный подоконник. Стоп! Откуда над головой подоконник? Из-за сквозняка они со Светой давно переставили кровать к стене. Неужто, пока он спал – тут Коля громко засмеялся, – жена и мать, не желая будить отдыхающего, сделали перестановку. Прямо с ним, невзирая на свой слабый пол и на его килограммы? С них станется!
Тут Коля открыл глаза. Чужой далекий белый потолок с маленьким черным пятном вокруг лампочки мгновенно вернул в реальность. Горленко все вспомнил и резко сел, с удивлением замечая, что руки его теперь свободны и кляпа во рту больше нет.
– Где я? – Он настороженно оглядывался, не понимая, как сюда попал. Маленькая – жесткая кушетка, окно, стул и дверь – больничная палата или – на окнах решетки, в двери прорезь с наружной задвижкой для наблюдения – такая удивительная тюремная камера?
– Все же палата, – сам себе сказал Коля, жадно втягивая ноздрями ни с чем не сравнимый свежий воздух, проникающий сквозь открытую по ту сторону решетки форточку. В тюрьме, как известно, проветриваниями не баловали.
После сна, в котором Николаю казалось, что он дома, проснуться здесь было особенно неприятно. Но если отбросить обиду на мирозданье (зачем, будто в насмешку, подбрасывает такие обнадеживающие сны, скотина?), то данное место нравилось Коле значительно больше всех, в которых ему довелось побывать за последние дни. Мирозданье, кстати, продолжало издеваться, потому что перестук трамваев не прекращался, и голос Светы по-прежнему звучал совсем близко. Или… может… Стоп! Окно! Коля приник к стеклу и увидел жену совсем рядом, прямо рядом, буквально за переливающимся всеми цветами радуги кустом отцветшей бузины. Взлохмаченная. Немного осунувшаяся, но все равно светящаяся изнутри и самая родная, она стояла перед с наслаждением потягивающим папиросу Яковом Кировым и вполголоса говорила что-то, глядя прямо перед собой. «Яков! Вот это повезло. Да ведь это, возможно, его отделение!» – узнав друга Морского и своего хорошего приятеля, Коля преисполнился оптимизма. Он ухитрился влезть на подоконник и, распластавшись по прутьям решетки, потянулся ухом поближе к форточке.
