А на другой стороне земного шара миллионы выпускников второразрядных университетов пополняют ряды китайского прекариата. Набор студентов в университеты увеличился с 1 миллиона в 2000 году до 7 миллионов в 2010-м. Эта система создала знакомый нам путь социальной иммобильности (Chan, 2010). Те, кто поступает в хорошую начальную школу, переходят затем в хорошую среднюю школу – именно оттуда набирают студентов лучшие университеты. Но массы все же воспитываются в бедных семьях, живут в бедных регионах, ходят в простую начальную школу и завершают образование в простой средней школе, из которой попасть в лучшие университеты немыслимо.
Начиная с 2006-го ежегодно более миллиона выпускников университетов оказываются без работы. Их называют «племя муравьев» (Si, 2009), или «бродячее племя», поскольку они живут колониями или бродят по студенческим городкам в отчаянной попытке заручиться поддержкой и помощью. Группы бывших выпускников селятся на городских окраинах в жалких лачугах. Три четверти из них – выходцы из сельских районов, и у них нет документов на проживание. Почти все они люди одинокие, перебиваются случайными заработками, а мизерную зарплату делят на всех. При таких зарплатах нужно работать год, чтобы выкупить крошечную каморку в ветхом жилище.
Две ловушки нестабильности поджидают молодежь с высшим образованием. Одна из них долговая. Предположим, они хотят добиться профессионального признания и сделать карьеру, что требует долговременной стратегии. Они выходят из колледжа с дипломами и долгами – судебные приставы уже начеку и ждут, когда выпускник заработает (или не заработает), чтобы прийти и потребовать долг. Но очень многие вскоре обнаруживают, что работу они могут получить только временную, а заработка не хватает, чтобы расплатиться с долгами. Их должности не соответствуют их квалификации и ожиданиям. Они видят и слышат, что миллионы их сверстников выполняют работу, для которой приобретенные навыки вовсе не обязательны. Они вынуждены брать что подвернется, а не то, что позволит им стать признанными специалистами в той области деятельности, к которой их готовили в колледже. Но что еще хуже – некоторые потенциальные работодатели, зная о том, что работник обременен долгами, относятся к нему с подозрением.
В Токио студентов с непогашенной ссудой на образование заносят в черный список, в дальнейшем им бывает труднее найти работу из-за сомнительной кредитной истории. Фирмы, занятые подбором персонала, наводят соответствующие справки. Так что одно вытекает из другого. В целом молодежь разрывается между ожиданиями, основанными на имеющемся дипломе и долгих годах обучения, и необходимостью много зарабатывать. Это и есть вторая ловушка нестабильности. Они соглашаются на временную работу, потому что им нужен достаточный заработок, чтобы жить и возвращать долги. А могут и не согласиться, потому что это разрушит их карьерную перспективу. Если они откажутся от временной «тупиковой» работы, их могут заклеймить как лентяев и паразитов. Если они возьмутся за нее, они могут оказаться на неверном пути.
Много говорилось о том, действительно ли у нынешней молодежи иное отношение к работе, нежели у их предшественников. Говорят, им хочется больше так называемого баланса между работой и личной жизнью, как это называют политики, но это смешно: на самом деле трудно представить, как можно желать дисбаланса между жизнью и работой. Считается, что люди поколения Y, которое еще называют поколением миллениума, или поколением «айпод» (в общем, это все родившиеся после середины 1970-х), менее амбициозны в материальном плане и менее привязаны к рабочим местам, чем бэби-бумеры (рожденные в период с 1946 по 1970 год) или поколение X (родившиеся в промежутке). На самом деле это может быть связано с особенностями рабочих мест, доступных молодому поколению, и обилием ловушек нестабильности. По психологическим и экономическим причинам многие просто не готовы привязаться к работам, которые могут исчезнуть в любую минуту.
Согласно результатам некоторых исследований, проведенных в США, большинство молодых наемных работников признали свою лояльность работодателю (Hewlett et al., 2009). Однако опрос наемных работников с высшим образованием в двух компаниях показал, что 89 процентов поколения Y и 87 процентов бэби-бумеров также ценят гибкую занятость, и больше чем две трети признались, что хотели бы работать какое-то время удаленно. Только мизерная часть – меньшинство в каждом из этих поколений – сказали, что «работа для них главное», большинство же не рассматривали работу как путь к счастью. В этом отношении оба поколения похожи, разница – в реальности, с которой они сталкиваются. Эти исследования проводились среди тех, кто умудрился получить штатные должности, и вполне естественно, что они проявляли бо́льшую приверженность к своим рабочим местам, чем те, у кого постоянной работы нет.
