Он еще не догадывается, что, собственно, им нужно. Но советует переодеться: черные штаны, серые куртки с несколькими пуговицами на рукавах — в таком виде они сойдут за студентов, и их трудно будет распознать в Праге. У пояса сумка, в которой вместо необходимых для студентов принадлежностей свернутые грамоты, адресованные сапожникам, кожевникам, портным и другим ремесленникам. У Якуба Шиндлера вертятся на языке всевозможные предостережения, но он помалкивает. Пусть эти желторотые на собственной шкуре испытают, что такое католическая Прага.
Они отправляются в город, полный жизни. Видят, что большинство горожан — здоровые молодые люди, живо интересующиеся происходящими событиями. Судя по их интересу к политике, можно заключить, что не случайно в Праге родилось столько реформаторов. Но особую благодарность за воспитание пражан нужно принести женщинам. Сыновья их вырастали храбрыми мужчинам. А дочери не только красивы — их лица выражают внутреннюю силу. Марек и Дивиш потерялись в толпе, как капли дождя теряются в реке. Они ходят по рынку — едят вареное мясо и пьют пиво. Платят деньгами, веселыми шутками и грамотами, в которых подебрадский пан обещает восстановить справедливость. Заходят в корчму и снова заказывают еду. Они не разбирают, что им кладут на тарелки. Серну? Зайца? Кабана? Снова в придачу к деньгам идут грамоты. Юноши раздают их и тем из сидящих в корчме, на чьих лицах видна забота о хлебе насущном.
На улице Длоугой у Марека замерло сердце: его память вызывает образ Анделы и образ счастливого Марека, который гулял здесь вместе с ней. Какая это давность? Невозвратимая? Или она мостик в будущее? Марек хочет стряхнуть с себя уныние. Андела укоренилась в нем навечно, и он боится за нее. Где та улочка, по которой он пройдет с Анделой в будущее?
— О чем ты думаешь? — спрашивает Дивиш.
Он не любит, когда Марек замыкается в себе.
— Так, ни о чем.
— Ты поклялся мучиться всю жизнь? — сердится Дивиш.
— Я кому-нибудь мешаю?
— Себе.
— Своим печалям я никогда не придаю значения.
— Если бы ты был мудрое, то послушал бы меня.
— Что бы ты мне предписал?
— Спокойствие, умеренную еду, упражнения с оружием, верховую езду, веселое общество. Одиночество — только во время сна.
— Для чего мне это?
— Чтобы ты сам себе нравился и не причинял себе огорчений.
— Я пока что не имею ничего против того, что я жив, — защищается Марек.
Дивиш не понимает его. Он не так тонко чувствует, как Марек. Он не ведает, что такое любовь и разлука. Не знает, что такое оскорбление.
Они приближаются к дому «У слона». Рядом каменный дом, в котором обосновался высший бургграф пражский — пан Менгарт из Градца. У него многочисленная дружина. Марек знает, что воины его вовсе не думают о правде и справедливости. Суровые мужи, затянутые в кожу и железо, с душами, готовыми на вечное проклятие. Дивиш неосторожно спрашивает проходящую мимо старуху о пане Менгарте. Где он теперь? Здесь ли почует? Старуха и слова молвить не успевает — ее губы остаются некоторое время открытыми, — как два дюжих молодца бросаются на Дивиша, и это не предвещает ничего хорошего.
Завязывается драка, в которой участвуют Дивиш и Марек, несколько прохожих, какой-то здоровенный монах и ездовой, у которого понесли лошади. Визжат женщины, сбегаются люди, кого-то надо отправить в тюрьму, но никто не знает кого. Очень решительно ведет себя монах в коричневой рясе. Он вызволяет из галдящего клубка двух юношей и настоятельно предлагает им побыстрее бежать в Тынский храм и возблагодарить там бога за свое спасение. Марек и Дивиш, к всеобщему удивлению, сразу же покоряются.
Храм в качестве убежища их особенно привлекает. Они вваливаются туда при последнем издыхании и смешиваются с толпой прихожан, которые как раз слушают проповедь тынского священника Яна Папоушка из Собеславы. Что же проповедует этот отступник? Ему мало того, что он обещал кардиналу Карвайалу перейти в католическую веру!
Сначала Марек и Дивиш вслушиваются только в тишину храма и блаженно вбирают в себя его покой. Потом они начинают различать слова. Кто-то с кафедры страшно оскорбляет кого-то, называет порождением дьявола и извергом рода человеческого. Но кого? Марека это пока не очень интересует. Дивиша тоже. Но вдруг их осеняет: проклятия их господину, Иржи из Подебрад. Взяться за оружие они не могут, потому что его у них нет. А кричать после недавней драки им не хочется. Протискиваются потихоньку, чтобы выбраться из костела, и окольными улочками пытаются пробраться к дому Бочека, с выражением беспечности, которое они еще в костеле придали своим лицам, и песенкой, которую они вполголоса напевают себе под нос.
У ворот они сталкиваются со здоровенным монахом в коричневой рясе. Тем самым, который вытащил их из свалки? Конечно, он. Смелое лицо с взъерошенными усами. Разорванный капюшон. Да это же владелец дома Бочека Якуб Шиндлер!
— Якуб! — удивляется Дивиш и бросается к нему.
— Это был ты? — удивляется Марек.
— Вот и пусти вас просто так в город, — смеется Якуб Шиндлер. — Сидеть бы вам теперь в кутузке.