— Якуб, неужели ты оставил бы нас там? — восклицает Дивиш.
— Пожалуй, нет, — мрачно говорит Якуб Шиндлер. — Вы не знаете пражской кутузки. Тьма и плесень.
— Обещай, что поможешь нам, — настаивает снова Марек.
— Еще сегодня утром я не мог, а теперь даже должен, — отвечает со смехом Якуб.
Юношам не приходится объяснять Якубу, что их задача помешать бегству пана Менгарта из Градца: он и сам давно об этом догадался.
3 сентября город просыпается беспокойно, как пчелиный рой. Вчера еще он принадлежал католикам, сегодня здесь распоряжается Иржи из Подебрад. Для этого достаточно было просто ночного нападения. Охрана городских укреплений, должно быть, даже не сопротивлялась. По донесениям, погиб только один из нападающих. Все воины целыми и невредимыми проникли в город.
Итак, в Праге рассвело раньше, чем обычно. Светили отточенные мечи и начищенные шлемы. Но ни от мечей, ни от копий не пролилось ни капли крови. Как это случилось? Новому папу никто не оказал сопротивления. Его имя выкрикивают уже не со злобой, а скорее с уважением. Оно звучит мелодично. Но и это не сохранило бы жизни пражским солдатам. Огрубевшие воины пана Иржи привыкли во имя своего господина рубить врага на куски независимо от того, защищается он или нет, заклинает ли всеми святыми. На пути бесчинств стоит строгий приказ. Воины ни в коем случае не должны применять насилие. Только так можно привлечь союзников.
Что за звон? Это колокола? Это грохочут аркебузы? Это мостовая дрожит под копытами коней? Наверное — все вместе, потому что в город во главе пестрой кавалькады дворян въезжает Иржи из Подебрад. Крики, ликование, приветствия, радость. Прага в лихорадке. Чашники поднимают головы, католики бегут. Особенно паникуют те, кто перешел в католическую веру недавно. Они поспешно переодеваются, чтобы их не узнали, седлают коней, ищут ворота, через которые можно убежать из Праги, пока еще не поздно. Они знают, что в своем прежнем наряде не смогут показаться на улицах. Их вчерашняя безопасность к утру превратилась в опасность. Они пугаются всего: тени и малейшего звука. Им чудится острие меча у ребер, петля на шее. Они не знают, что их жизни ничто не угрожает. Самое большее, что их ждет, — какое-то время придется посидеть в тюрьме.
Но одна часть города все еще окутана сумраком, хотя ярко светит солнце. Еврейский квартал. Пугните их! Потрясите их хорошенько! Ищите золото! Молотите их, как зерно! Прочешите весь квартал! Вытрясите из них серебро! Крики воинов то сильнее, то слабее смешиваются с визгом еврейских женщин и криком детей. Только бородатые мужчины ожесточенно молчат. Они знают свою вину: у них есть деньги.
В комнате, примыкающей к залу приемов в Староместской ратуше, сидит пан Менгарт из Градца и два его молодых собеседника: Марек из Тынца и Дивиш из Милетинка. Позади в отдалении безучастные солдаты. Все на одно лицо. Солдаты даже дышат в унисон. Через два прямоугольника окон на красный ковер падают снопы солнечного света. Они свободно перемещаются. Неуклонно — как залог того, что время не остановится даже сегодня.
Пан Менгарт сидит прямо. На широких плечах гордо вскинутая голова. Он стар. Щеки обвисли, но лоб высокий и в глазах красноватые огоньки. Держится спокойно и высокомерно, всем своим видом требуя уважения. На нем лиловый бархат, отороченный серебром. Нога небрежно закинута на ногу.
Целых два дня искали его Марек с Дивишем. И не нашли бы, если бы не Якуб Шиндлер, который выследил его убежище. Самый знатный бургграф скрывался на Целетной улице у горожанина Киприана Грушка, свечных дел мастера. Угловая комнатка с видом на улицу, достаточное количество еды, выдержанное вино и серебряное зеркало, которое напоминало о прошлом. Спокойствие в доме укрепляло в пане Менгарте надежду, что он уйдет отсюда только по своей воле. Когда рожемберкская партия снова возьмет Прагу. Так что в комнатке Киприана Грушки он чувствовал себя человеком совершенно свободным.
Только эти юноши «бестактно» извлекли его оттуда. Сначала он говорил с ними свысока. В его голосе звучала прежняя спесь, в лице снова появилась надменность, рассчитанная на эффект. Когда же они упорно стали требовать, чтобы пан Менгарт вышел из комнатки, тот неожиданно подчинился. Последовал за ними с выражением безразличия и покорности. И вот он пришел к себе сюда, в Староместскую ратушу. За несколько минут до встречи с Иржи из Подебрад.
Двери открываются. Зал для приемов вбирает присутствующих. Он длинный, сводчатый. По одной стене ряд узких окон. Над окнами лепной орнамент, в глубине тяжелый стол со стульями, на другой стене гобелен — белый лев среди павлинов, под гобеленом скамейка с атласными подушками. Тихо и торжественно. Кажется, что слышен легкий шелест крыльев. Будто это слава прикасается к кому-то. Скорее всего, к пану Иржи. Он стоит у стола в тунике карминного цвета. На шее золотая цепь. Пан Иржи, видно, не хочет резко вести разговор. В его глазах стремление к миролюбивому диалогу, мышцы лица напряжены, чтобы удержать дружескую улыбку.