Когда король воротился в Лувр после этой прогулки, которая успокоила весь город и смутила его врагов, Сюлли ждал его с главными членами совета и скоро явился женевьевец, который также сделал свою прогулку и скромно стоял в стороне за густыми складками портьеры. Король, несколько больной, послал монаху рукой поцелуй в виде гасконского приветствия, безмолвное приветствие, которое поняли они одни. Это была таинственная плата за огромную услугу, таинственно оказанную невидимым другом.
Сюлли, торжествующий и обрадованный, поспешил навстречу своему государю и помогал его несколько медленной походке; в то же время Габриэль, прибежавшая при первом известии о возвращении Генриха, подставила ему свой лоб и руку, ласку и опору. Крильон не замедлил присоединиться к группе и со своим обычным здравым смыслом сказал Сюлли:
— Я думаю, что у нас найдется дело.
— Да, друзья мои, — перебил король, — но вы видите, я говорю с таким трудом, а доктора так строго приказывают мне молчать, что вам придется угадывать то, что надо будет делать.
— Мы угадаем! — вскричал Сюлли. — Будем прежде всегда радоваться успеху этого выезда, который я посоветовал королю.
Генрих посмотрел на своего друга женевьевца, который улыбался и не отвечал.
— Радуйтесь сначала, — сказал он, — совету, который мне подал отец женевьевец, представиться мертвым. Без этого счастливого вдохновения заговор самозванца Валуа не обнаружился бы.
— Это правда, черт побери! — вскричал кавалер. — Но где же этот добрый женевьевец? Ведь его надо поблагодарить! У меня есть друзья у безонских женевьевцев.
Генрих указал пальцем на капюшон, который более прежнего искал тени. Но Крильон устремился к нему и с восторгом закричал:
— Да это мой храбрый товарищ у Новых ворот! Это мой брат Робер! О, мы в хороших руках; если он даст королю своего эликсира для ран, король много будет говорить завтра, а послезавтра слишком много. Господа, поблагодарим брата Робера; не так ли, месье де Сюлли?
— Не благодарите меня, — прошептал монах, — потому что я не чувствую в себе сил говорить вам комплименты.
— Что такое? — пролепетал король, к губам которого Габриэль приложила свою нежную руку.
— Наш брат женевьевец еще недоволен, — сказал Сюлли с легким оттенком колкости, — мы, однако, следовали его советам, его приказаниям. Сегодня монах управлял французским королевством. Сегодня Генрих Четвертый почти назывался Генрихом Третьим.
— При Генрихе Третьем были люди умные, — отвечал брат Робер с холодной серьезностью, — и когда король слушал добрые советы монахов, он, по крайней мере, находил служителей, которые исполняли его приказания и исполняли их умно.
— Что это значит? — с волнением спросил министр, потому что намек был так прям, что он не мог не отвечать.
— Я хочу сказать, — отвечал женевьевец, устремив на Росни свой твердый и блестящий взгляд, — что его величество приказал слушать моих советов и исполнять мои приказания, а этого не сделали.
— О! о! Мессир женевьевец, как вы строги! Вот как власть упоительна, она сейчас бросилась вам в голову; позвольте же спросить, чем же я пренебрег из того, что вы предписали? Вы хотели, чтобы пощадили этого негодяя Шателя, и он находится в хороших руках. Вы хотели, чтобы короля считали умершим — так и было, чтобы он выехал и показался — он выехал; чего же еще?
— Я хотел, — отвечал брат Робер, — чтобы мина, подведенная врагами его величества, открылась совсем и чтобы его враги были уличены.
— Разве их не уличили? не доказано ли, что самозванец ла Раме, называющий себя Валуа, составил заговор?
— Где же он?
— Его ищут.
— Где его сообщники и зачинщики?
— Потерпите, мессир женевьевец; господа члены парламента произведут следствие и тогда вам будут отвечать.
— Э! Если бы вы сделали так, как я говорил, следствие было бы кончено. Если бы вы велели занять отель Монпансье…
— Он был пуст.
— Да, когда вы решились послать туда ваших учтивых дворян в перчатках. Они стучались и им сказали, что герцогиня не возвращалась из своих поместий.
— Именно.
— Надо было послать кавалера де Крильона с сотнею гвардейцев. Надо было окружить весь квартал сетью шпаг и ружей, войти в окна, выбить двери, осмотреть каждый погреб, и тогда вы нашли бы эту даму в глубине какого-нибудь алькова с ее бумагами и со всей ее тарабарщиной, и с ее приверженцами, и спросил бы ее, что она тут делает со своими иезуитами. Вместо этого, пока вы стучались в дверь, как к королеве, герцогиня убежала через потайную дверь; она насмехается над вами, и вы увидите, как она сейчас явится из своей провинции с запыленными офицерами, с инеем на усах, ведь у этой благородной дамы есть усы, и когда вы будете ее обвинять, она вам скажет, что вы принимаете ее за другую. Вот чего не случилось бы при короле Генрихе Третьем, и я обращаюсь к воспоминанию кавалера де Крильона, который имел честь служить этому государю.
— Черт побери! — пробормотал кавалер. — Все, что говорит этот преподобный брат, чистая истина. Мы сделали глупость, месье де Росни! Король говорить не может, а смеется исподтишка. Это была нелепая глупость.
