— Я не принимаю вашего выражения, — отвечал Росни, — я подожду, прежде чем обвиню себя.
— Вы не долго будете ждать, — прошептал монах, надвинув капюшон до самой бороды.
В самом деле, только что он сказал эти слова, как дежурный капитан прибежал доложить, что герцогиня Монпансье приехала в Париж и желает приветствовать его величество. Росни покраснел. Крильон всплеснул руками. Монах не шевелился.
— Ах, любезный Росни! — шепнул король министру, указывая ему на брата Робера. — Он знает ее хорошо. Пусть впустят герцогиню. Останься здесь, Крильон.
Женевьевец тотчас поклонился королю и удалился в боковую дверь. Габриэль пошла за ним.
— Какая бесстыдная! — заворчал Крильон. — Я не прочь послушать, как она будет объяснять своего Валуа перед Бурбоном.
— О! она объяснит, — возразил Генрих. — Но я не стану говорить. К счастью, у меня губа разрублена. Росни, вы Демосфен, говорите вы.
«Я теперь возьму свое», — подумал Росни.
Доложили о герцогине Монпансье. Брат Робер не ошибся. Она была покрыта тонкой пылью, которую сильный мороз поднимает на дорогах. А иней, должно быть, растаял от огня ее шальных глаз. Когда она быстро шла по длинной галерее, стараясь придать равновесие своим неровным шагам, самые храбрые дворяне отступали от ее длинных юбок, как от атмосферы, зараженной чумой. Но она, нечувствительная к этому презрению, смешанному с опасением, продолжала свой путь, заставляя самых смелых опускать глаза. Сам король не знал, как ему держать себя, когда портьеры его кабинета опустились перед герцогиней.
— Как, государь! — издали закричала герцогиня. — Разве это правда?.. Ваше величество подвергались большой опасности?
Генрих указал на черную тафту, закрывавшую его рану.
— Не говорите! не говорите! — поспешила она сказать. — О, какое ужасное покушение!
— Покажите нож, — шепнул король своим слугам.
Сюлли подошел к герцогине с ножом Шателя в руках.
— Вот нож, — сказал он.
— Как он похож на нож Жака Клемана! — холодно сказал Крильон, гордый взгляд которого говорил еще яснее голоса.
Герцогиня хотела пренебречь этим взглядом, но напрасно, она опустила глаза на спокойное и насмешливое лицо короля.
— Это я, ваше высочество, буду иметь честь разговаривать с вами от имени его величества, которому доктора предписали молчание, — сказал Росни, — и, если бы вы не приехали, я послал бы за вами от имени короля.
Генрих сделал знак, чтобы герцогине, которую, по-видимому, нисколько не испугали эти слова, принесли табурет.
— Благодарю за честь, — сказала она, — но прежде прошу вас сообщить мне подробности этого происшествия.
— Разве вы не знаете?
— В дороге до меня дошли… некоторые слухи.
— Вы знаете убийцу.
— Я?..
— Конечно, потому что он бывал у вас постоянно в продолжение шести месяцев.
Герцогиня нахмурила брови и сжала губы.
— Вы, вероятно, намекаете на материи, которые мне продавал Шатель.
— Каждый день?
— Вы как будто допрашиваете меня.
— Точно так; я думаю, что этого желает и король.
Герцогиня, бледнея, посмотрела на Генриха. Тот, сделав усилие, прошептал:
— Это необходимо, кузина, для того чтобы вы помогли нам развязать каждую нить заговора.
— А! если так, я готова подвергнуться всем возможным допросам. Вы спрашивали меня о Шателе?
— Который не оставлял вас шесть месяцев, — продолжал Росни.
— Но которого я отослала год тому назад.
— Чтоб поместить его к иезуитам?
— Кажется, так. Разве я поступила дурно?
— Может быть, потому что уверяют, будто Шатель признается во многом, компрометирующем…
— Кого?
— Иезуитов, — спокойно отвечал Росни. — Но мы лучше сделаем, если оставим пока этого Шателя, которого сумеют заставить говорить, и будем рассуждать о заговорщике, его сообщнике.
— У него есть сообщник?
— Этот мнимый Валуа.
— Ла Раме, кажется?
— Вы уже знаете?
— Да; мне рассказали эту странность.
— Черт побери! Вы называете это странностью, герцогиня, — вскричал кавалер, — странностью, от которой одного сожгут, а другого колесуют, не считая того, сколько будет обезглавленных.
— Кавалер де Крильон, — сухо сказала герцогиня, выдерживая на этот раз взгляд своего честного врага, — я приехала сюда говорить с королем. Вместо его величества я говорю с месье де Росни, но с вами я не говорю и прошу вас не принуждать меня к этому.
— О! о! — отвечал Крильон с презрительной иронией. — Когда я говорил с вашим братом Гизом, он не всегда был любезен, но всегда умел быть вежлив. Но если вы не хотите, я тоже вовсе этого не желаю и не стану разговаривать. Я молчу, только слушаю.
Генрих подозвал кавалера, чтобы его успокоить, и оперся на его плечо.
— Король, — с живостью сказала герцогиня, — утомлен этой болтовней и наши рассуждения…
— Объясняют ему многое, — перебил Сюлли, — итак, мы говорили, что вы слышали о преступлении этого самозванца?
— Да. Мне все рассказали.
— Ла Раме также был в числе ваших слуг?
— Напрасно стала бы отпираться.
— Необыкновенное несчастье, герцогиня, и вот уже действительно странность: два обвиняемых человека, один в том, что хотел убить короля, служил вам шесть месяцев, другой в том, что хотел свергнуть с престола его величество, служил у вас еще вчера.
