– Так вот, однажды, когда король Бельгии Леопольд был проездом в Париже, он решил нанести неожиданный визит своей приятельнице Мими д'Алансон. Бельгийскому королю было тогда, по моим подсчетам, около шестидесяти лет, и он считался одним из богатейших людей мира. Представьте себе, дорогая: Леопольд финансировал своими личными деньгами экспедицию знаменитого исследователя Генри Мортона Стенли и благодаря этому стал хозяином (он сам, не Бельгия!) африканской земли, напичканной бриллиантами – она называлась в те времена Бельгийским Конго. Не знаю, как называется теперь: все слишком изменилось с тех пор. Леопольд был женат на белокурой австрийской эрцгерцогине, которую все, кроме меня, считали красавицей (они называли ее Розой Брабанта). Но собственные розы скучны, и Лео, то есть королю Леопольду, намного больше нравились розы Парижа. Да, это правда – самой знаменитой его любовницей была крошка Клео де Мерод, и сатирические газеты даже называли его Клеопольдом, но Мерод всегда отрицала связь с королем, ссылаясь на свое аристократическое происхождение. «Между нами были отношения отца и дочери», – сказала эта дурочка в одном интервью. Тем хуже для нее, а мы, «три грации», наслаждались – ох, опять я говорю от первого лица – …они наслаждались намного более интересными отношениями с королем. Намного более – как бы это сказать? – человеческими. Человечность – вот что мы давали аристократам, которых брали в любовники. При условии, что они могли оплачивать эти услуги.
Ассунта смотрит на меня, но не как на нотариуса: ее взгляд выражает что-то другое, но я не хочу выяснять. что именно, и продолжаю рассказ:
– И вот мы добрались, дорогая, до обещанной мной
«Мне очень жаль, ваше величество, – сказала она, – но мадемуазель спит, и она категорически запрещает будить себя раньше одиннадцати».
«Хорошо, – добродушно ответил король, – пусть спит. Я пойду на мессу и вернусь попозже, чтобы пригласить ее отобедать со мною».[44]
В этот момент я останавливаюсь, чтобы понаблюдать за реакцией Ассунты. Я надеялась увидеть удивление в ее глазах. Но удивления нет. Мими же улыбается и выглядит гордой. Вдруг с давно утраченным ею проворством она поднимается и подходит к маленькому зеркалу, висящему над моим умывальником, пытаясь узнать в морщинистом мертвом лице женщину, однажды отказавшуюся принять короля. Затем она снова садится рядом с последней свидетельницей своей славы, будто связанная с ней пуповиной. Ассунта, напротив, сидит так неподвижно, что мои старые глаза при тусклом вечернем свете едва отличают живую от мертвой.
– Вот и все, Мими, – говорю я, не зная, к кому из них обращаюсь, – теперь можешь исчезнуть й оставить меня в покое. Можешь не беспокоиться, эта женщина позаботится о том, чтобы поведать людям историю о дерзости и могуществе знаменитой куртизанки Эмильены д'Алансон. Взгляни на нее, – говорю я, – она поражена твоими похождениями, с этого момента ты будешь жить в памяти Ассунты Джованьини и ее подруг, а также ее детей и, если повезет, даже в памяти внуков. Тебе не на что жаловаться – ты получила свое маленькое бессмертие…
Если Ассунту и удивляют эти странные слова, она этого не показывает. Она даже не пытается произносить неизменные вопросы: «Мы чувствуем себя хорошо, мадам?» или «Не принять ли нам аспиринчику, чтобы успокоить бедную головку?». Тишина начинает меня удивлять.
– О чем вы думаете, дорогая? – спрашиваю я Ассунту, – разве вам не кажется невероятным то, что я рассказала? Слышали ли вы когда-нибудь столь же необыкновенную и шокирующую историю?
Произнеся слово «шокирующую», я, к своей радости, вижу, как призрак Эмильены д'Алансон начинает рассеиваться и не кажется таким материальным, как несколько минут назад. «Иди, иди,
– Я понимаю, мадам, вас так боготворили (или так баловали – не знаю), что вы позволяли себе дерзкие выходки даже с королями. Эта история любопытна, но из. сказанного вами кое-что интересует меня намного больше. – При этих словах у Ассунты загораются черные и блестящие, как камни, глаза. – Скажите, мадам, правда, что в те времена все вы были лесбиянками? Вот что мне действительно хотелось бы узнать,
