Снова раздался грохот. Обвалились остатки штукатурки, в комнате повисло облако мелкой белой пыли.
Лена с трудом сдерживала слезы.
«Ты прекрасно знаешь, что я не специально!»
«Да что ты?! Я знаю только одно — не должно быть так тяжело!»
«Не должно быть так тяжело любить другого человека!»
«А меня это никогда не смущало!»
Ее голос медленно затихал в моем сознании, она пыталась прогнать меня из своей головы и из своего сердца.
— Тебе нужен кто-то, похожий на тебя, а мне — кто-то, похожий на меня, кто может понять, что со мной происходит. Я уже не та девушка, с которой ты познакомился несколько месяцев назад, но это, думаю, для тебя не новость.
«Лена, когда ты перестанешь наказывать себя? В том, что случилось, нет твоей вины. Ты не могла спасти его».
«Ты не знаешь, о чем говоришь».
«Знаю, ты считаешь себя виноватой в смерти дяди, и ты пытаешься вымолить прощение у него, наказываешь себя».
«Мне не может быть прощения за то, что я сделала».
Она отвернулась.
«Не уходи».
«Я не ухожу. Я уже ушла».
Я с трудом мог разобрать, что она говорит, ее голос в моей голове звучал все тише и тише. Я шагнул к ней. Неважно, что она сделала, неважно, что мы теперь не вместе — я просто не мог смотреть на то, как она убивает себя. Я прижал ее к груди и крепко обнял, как будто пытаясь спасти утопающего, вытащить его из воды в последний момент. Каждый сантиметр ее тела обжигал меня невыносимым холодом. Наши пальцы соприкоснулись. Она прижималась лицом к моей груди, и грудь занемела.
«Лена, даже если мы с тобой больше не вместе, ты все равно не такая, как они».
«Но и не такая, как вы».
Она «произнесла» эти слова почти шепотом. Я гладил ее по голове, не в силах выпустить из объятий. Думаю, она плакала, но точно не уверен. Я посмотрел на потолок — последние куски лепнины вокруг дыры покрылись сетью трещин, казалось, на нас вот-вот рухнет вообще вся крыша дома.
«Значит, это конец?»
Я догадывался, что она ответит, и мне не хотелось слышать этого. Я хотел обнимать ее, притворяясь, что до сих пор имею на это право.
— Моя семья уезжает через два дня. Завтра утром они проснутся и обнаружат, что меня уже нет.
— Эль, ты не можешь…
— Если ты когда-нибудь любил меня, — перебила она, — а я знаю, что это так, то не вмешивайся. Я не позволю, чтобы из-за меня продолжали умирать близкие мне люди.
— Лена!
— Это мое проклятье. Мое! Поэтому — не мешай мне.
— А что, если я откажусь?
— У тебя нет выбора, — мрачно произнесла она, и ее лицо словно накрыла тень. — Если ты явишься завтра в Равенвуд, клянусь, ты будешь не в настроении разговаривать. Ты вообще не сможешь говорить.
— То есть ты наведешь на меня чары?
Между нами существовала негласная договоренность, которую она никогда не нарушала. Она улыбнулась и приложила палец к моим губам.
— Silentium. «Тишина» по-латыни. Вот что ты услышишь, если попробуешь рассказать кому-нибудь о том, что я ухожу.
— Ты не сделаешь этого!
— Поздно. Уже сделала.
Прекрасно. Приехали. Последнее, что соединяло нас, разрушилось. Она все-таки воспользовалась сверхъестественными способностями, чтобы заставить меня сделать так, как ей нужно. Ее золотистые глаза ярко сияли, в них не осталось ни следа зеленого цвета. Я знал, что она сказала правду.
— Поклянись, что больше никогда не придешь сюда, — выскользнув из моих объятий, произнесла Лена.
— Клянусь.
Она молча отвернулась, чтобы я не видел ее глаз. Мне и самому было тяжело смотреть на них. Лена не сказала ни слова, кивнула и вытерла текущие по щекам слезы. Стоило мне выйти из комнаты и закрыть за собой дверь, как послышался грохот.
В последний раз я прошел по коридорам Равенвуда. С каждым шагом в доме становилось все темнее и темнее. Мэкон ушел. Лена скоро уйдет. Рано или поздно отсюда уйдут все, и тогда дом умрет окончательно. Я провел ладонью по полированным перилам из красного дерева. Мне хотелось запомнить запах лака, гладкость старого дерева, едва уловимый аромат привозных сигар Мэкона, жасмина сорта «конфедерат», апельсинов и книг. Я остановился перед выкрашенной в черный цвет дверью, которая вела в спальню Мэкона. На первый взгляд — обычная дверь, ничего особенного. Но перед ней спал Страшила, все еще ожидая, что хозяин вернется домой. Теперь он не напоминал волка, превратившись в обычного пса. Без Мэкона Страшила, как и Лена, чувствовал себя потерянным. Он посмотрел на меня, едва заметно повернув голову.
Я взялся за ручку и распахнул дверь. Комната Мэкона ничуть не изменилась, я запомнил ее именно такой. Никто не осмелился прикрыть мебель простынями. В центре торжественно возвышалась кровать из черного дерева с балдахином, она сияла так, будто ее тысячу раз отполировала невидимая прислуга Равенвуда — Дом или Кухня. Черные ставни не пропускали солнечный свет, поэтому здесь было невозможно отличить день от ночи. В высоких подсвечниках стояли черные свечи, с потолка свисала изящная кованая черная люстра. В ее изгибах я узнал знакомый чародейский символ. Сначала я не мог вспомнить, откуда он мне знаком, а потом…
