– Ты имеешь в виду, тело своей жены у себя в спальне?
– Я передам Меган твои слова, – усмехнулся Шиппс в ответ на ее иронию. Он коснулся ее плеча. – Что с тобой, Дайан?
Она взглянула на него, ожидая очередной шутки.
Выражение лица Шиппса поразило ее. Это была маска тщательно сдерживаемой ярости.
– Если ты еще раз войдешь на активное место преступления в одиночку, то я не стану, на хрен, тебя прикрывать, даже если там будет ребенок. Понятно? Я сообщу об этом шефу. Сейчас я тобой недоволен.
Стыд охватил все тело Дайан, так, словно ее облили горячей водой. Закусив губу, она заторопилась прочь, не желая, чтобы Шиппс увидел, что ему удалось довести ее до слез.
Когда Дайан вернулась за свой стол, ее трясло и она думала о том, чтобы уволиться и уехать на Аляску. Или в Коста-Рику. Куда угодно. Она ненавидела Шиппса. Нет, не его. Тот факт, что ее отчитали. Впрочем, она ведь знала, что произойдет, и все равно поступила так, как поступила. И поступила бы так снова.
Ждавшие ее на столе ксерокопии заданий, выполненных Мэдди Уилсон в рамках эпистолярной терапии, были как пощечина. Она с трудом сдержалась, чтобы не сбросить их со стола вместе со своим телефоном, степлером и папками с делами. Прищурившись, Дайан наклонилась, чтобы прочесть записку, которую Лесли прилепила к верхнему листу в стопке. Проклятье! В довершение всего ей теперь еще нужны были очки.
В записке говорилось:
В конце записки стоял улыбающийся смайлик. Дайан начала просматривать ксерокопии. Это были душераздирающие признания.
Когда Чарли плачет. И вообще когда что-нибудь плохое случается с Чарли.
Дайан скорчила гримасу и тут же почувствовала неловкость. Почему? Почему в глубине души у нее оставались сомнения относительно этой застенчивой, беспокойной, боязливой любящей матери? Было ли причиной ее сомнений (и да, в какой-то мере праведного возмущения) то, что Иэн был солдатом, как и отец Дайан? Вероятно.
Ей надо было научиться быть более объективной. Все было ясно. Записи подтверждали все предположения детектива Шиппса; Мэдди жила в страхе перед мужчиной, который скатывался на дно, запойно пьянствовал и готовился к Судному дню.
Ему довелось побывать в самых худших, самых жестоких уголках мира, где он стал свидетелем множества убийств и либо достаточно ожесточился, либо перенес достаточно сильную психологическую травму, чтобы совершить убийство самому.
Дайан беспокоил один факт: хотя обе женщины утверждали, что Иэн Уилсон угрожал ребенку, ни одна из них не говорила о том, что он на самом деле причинил ему вред. И все же ребенок был в шоке, повторяя «мне больно», когда Дайан нашла его. Еще ее тревожили окровавленное детское полотенце, странные ногти, маленький ножичек и шариковая ручка. На эмоциональном уровне она никак не могла перестать думать об игре «Раздави конфету», о счастливых семейных фотографиях на экране компьютера, о заднем дворе, заваленном детскими и собачьими игрушками, и о двух маленьких бостон-терьерах, которым, похоже, не терпелось вернуться к жизни с таким ужасным человеком. Ужасным человеком с полуприкрытыми добрыми печальными глазами, искавшими кого-то или что-то в темных углах.
Впрочем, дело было закрыто.
